Издательство Додо Пресс: издаем что хотим

Голос Омара

«Голос Омара» — литературная радиостанция, работающая на буквенной частоте с 15 апреля 2014 года.

Исторически «Голос Омара» существовал на сайте «Додо Мэджик Букрум»; по многочисленным просьбам радиочитателей и с разрешения «Додо Мэджик Букрум» радиостанция переехала на сайт «Додо Пресс».

Здесь говорят о книгах, которые дороги ведущим, независимо от времени их публикации, рассказывают о текстах, которые вы не читали, или о текстах, которые вы прекрасно знаете, но всякий раз это признание в любви и новый взгляд на прочитанное — от профессиональных читателей.

Изначально дежурства букжокеев (или биджеев) распределялись так: Стас Жицкий (пнд), Маня Борзенко (вт), Евгений Коган (ср), Аня Синяткина (чт), Макс Немцов (пт), Шаши Мартынова (сб). Вскр — гостевой (сюрпризный) эфир. С 25 августа 2017 года «Голос Омара» обновляется в более произвольном режиме, чем прежде.

Все эфиры, списком.

«Голос Омара»: здесь хвалят книги.

Макс Немцов Постоянный букжокей пт, 8 декабря

Неприукрашенные отходы

"Плотницкая готика", Уильям Гэддис

Этот спуск в ад в вихре мусорных синтагм требует такого же неистового темпа чтения — «Плотницкую готику» лучше всего читать в реальном времени, не отрываясь на сон, еду и прочие занятия. Потому что иначе воздействие как-то стушевывается. Но вряд ли сейчас кто на такое способен.

По сравнению с «Джей-Ар», третий роман Гэддиса — вещь практически камерная, эдакий музыкальный нуар (упс, мне кажется, получился спойлер), прозрачная и гораздо более доступная для понимания. Однако пристальное внимание Гэддиса к мелкому мусору неинтересных американских жизней — то же самое, что у Дона Делилло в «Белом шуме», — конечно, создает определенный комический эффект, но в этом и перчатка, бросаемая читателю. Он вообще пишет не для слабонервных или брезгливых и полностью отчуждает свои тексты от нашего сострадания. Но, по сравнению с Делилло, все это звучит гораздо убедительнее, потому что у Гэддиса гораздо меньше литературных фильтров — он не «пишет» линейно, он конструирует из detritus unadorned.

Интересно еще и другое. Особенность текущего момента на этих территориях такова, что практически все читаемое из нормальной литературы, воспринимается как актуальный комментарий к этому самому моменту, вне зависимости от того, когда было написано. Так и тут. Наступление темных веков, клерикализация сознания, мракобесие под видом образования. Штаты это пережили полвека назад (переживают и сейчас, но не с такой остротой явно), а .рф из этого состояния не выберется, видимо, никогда. Влияние жупела, будь то марксизм или православие, на массовое сознание соотечественников по-прежнему огромно. Это для любой власти очень выгодно, конечно, — такая манипуляция сознанием в массовом масштабе. Об этом, в частности, нам рассказывает и «Плотницкая готика».

Африка ХХ века в романе — довольно точный образ того, что происходит сейчас между .рф и Украиной: полностью оболваненное население пытается выжить под натиском обезьян с ракетными комплексами с обеих сторон. Гэддис отчеканил по этому поводу прекрасную формулировку: «Глупость — сознательно культивированное невежество». Невежество лечится, глупость — нет. Ко всему относится, между прочим, хоть это знание и не утешает.

Евгений Коган Постоянный букжокей ср, 6 декабря

Сестренки, как пройти на Колокольную?

Владимир Яшке, «Стихи разных лет»

Владимира Яшке называют дедушкой «Митьков» – не потому, что он их предвосхитил, а потому, что, когда они познакомились, он был старше всех. Он и рисовать начал сильно раньше них – еще в конце 1960-х. Удивительный художник (и поэт), разный. И пейзажи, которые, если их повесить между картин Сезанна и, скажем, Сислея, будут очень неплохо смотреться. И серия про Зинаиду Морковкину (Яшке – художник, который создает вокруг себя миф, и щекастая, аппетитная и не слишком стеснительная в проявлении чувств Зина Морковкина – один из главных, если вообще не важнейших, элементов этого мифа, персональный рай). И моя любимая картина про прогулку втроем – он, она и ребенок, но ребенок не очень влезает в «кадр», и это как-то дико трогательно и узнаваемо. И почти бунюэлевская серия, вернее, несколько картин разных лет, одинаково озаглавленных «Сестренки, как пройти на Колокольную?» – парень, облик которого буквально дышит мифической Лиговкой (той Лиговкой, которая существует лишь в воспоминаниях о довоенной жизни), все никак не может найти Колокольную улицу и спрашивает у разбитных девчонок, идущих мимо, но они, судя по всему, оставляют его без внимания – почти трагический образ, если задуматься.

Родившийся во Владивостоке, проведший детство в Севастополе, отучившийся в Москве и приехавший жить в Ленинград, Яшке, несмотря на солнечный, радостный, яркий настрой своих произведений, все равно совершенно питерский художник. Не просто художник, но создатель (и своими картинами, и своими стихами) поздней невербализуемой городской мифологии, которая появилась в 1970-1980-е и которой пока ничего не нашлось взамен – и, может, оно и к лучшему.

никогда ты всерьез
не мечтала меня Зинаида –
все коришь да шельмуешь –
на кой тебе нужен такой
у меня, мол, –
ни рожи ни кожи ни вида –
пригляделась бы стерва –
а может я вовсе другой –
может буду богат
буду пить и коньяк я
и херес –
заведу себе блядь
арендую марсельский залив
отгуляю
вернусь
и в провинции русской похерюсь
и женюсь всем на зависть
на Клавке из «Вина в розлив».

Макс Немцов Постоянный букжокей пт, 1 декабря

Я к вам пишу, чего же боле...

"Письма Томасу Пинчону и другие рассказы", Крис Итон

Книжка рассказов канадского нео-фолк-рокера нулевых — как внятная музыка этого поколения художников. Вроде бы ничего нового, но все очень хорошо сделано: антураж на месте (включая экзотическую науку и обскурную историю), двойное дно есть, острота и некоторая душа присутствуют (в смысле «написано с душой»), расставлены правильные метки (Пинчон, например), есть ирония и самоирония. Нет только искры священного безумия, wild abandon, но и почти вся музыка сейчас такая — у нас постмодернизм на дворе или как? Также несколько смущает некоторая доля излишнего самолюбования, но, по правде говоря, это не очень раздражает — у нас еще и культурная экономика внимания, в конце концов. Самый большой минус — нет обалдения перед страницей, не хочется влезть между строк и понять, в чем же волшебство текста. Но волшебства сейчас, наверное, нигде не сыщешь…


Да, Томас Пинчон там — эдакий «макгаффин», в контексте смешной, но особой роли не играет. Больше всего Крис Итон все же — верный наследник Доналда Бартелми.

Евгений Коган Постоянный букжокей ср, 29 ноября

Конструктивистская утопия, Платонов и культ тела

Борис Гройс, «Александр Дейнека»

Крошечная и крайне увлекательная книжка философа и искусствоведа Бориса Гройса названа по имени главного героя – Александра Дейнеки, но посвящена она лишь небольшому аспекту творчества великого художника времен расцвета русского авангарда, а именно – телесности. «После двух десятилетий художественных экспериментов, кульминацией которых стал переход к геометрической абстракции в работах Казимира Малевича и Пита Мондриана, многие европейские и русские художники провозгласили «возвращение к порядку» - возрождение традиции фигуративной живописи…» - начинает Гройс, и дальше кропотливо анализирует творчество Дейнеки этого периода. Но, конечно, не только Дейнеки – например, Гройс много пишет и о Лени Рифеншталь. Что понятно – как и Дейнека в Советском Союзе, Рифеншталь в нацистской Германии тоже культ вокруг атлетического тела. Однако, сравнивая атлетов Дейнеки и Рифеншталь, Гройс находит важное их отличие друг от друга – там, где Рифеншталь (и вообще нацистская идеология) ищет истоки и непрерывную традицию, в данном случае берущую начало в Древней Греции, советский Дейнека верит в «радикальные исторические переломы, новые начала и технологические революции». На самом деле, это – очень важное отличие ранней советской и нацистской идеологий, какими бы похожими они не были чисто визуально. Лишенное аристократизма, социальной и культурной привилегированности, тело в творчестве Дейнеки идеально вписывается в проект светлого будущего – не как элемент конструктора для построения модели, но как часть реального эксперимента по построению этого самого будущего. Тела в работах Дейнеки, лишенные, в том числе, и сексуальности, «воплощают собой аллегорию телесного бессмертия», то есть, проще говоря, становятся машинами – и в этом творчество Дейнеки неожиданным образом продолжает дело, начато русскими авангардистами, к примеру, тем же Родченко. Дейнека, вслед за представителями русского авангарда, участвует в строительстве конструктивистской утопии. Вот она, непрерывность искусства – и здесь русский авангард неожиданно объединяется с социалистическим реализмом.

Крошечная книжка Гройса вообще наполнена парадоксальными наблюдениями. Например, вот: «…его искусство в некоторой степени служит аналогом текстам Андрея Платонова – автора, интересовавшегося имперсональной мистикой пролетарского тела…» Если задуматься, этот вывод напрашивается сам собой. Книжка «Александр Дейнека» – этот как раз для того, чтобы задуматься, а в какую сторону – автор подскажет.

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 28 ноября

"Закрыть глаза и думать об Англии"

"Недобрая старая Англия", Екатерина Коути

В любой отрезок времени на Британских островах уживались два разных мира, переплетаясь между собой и видоизменяя друг друга: слуги и их хозяева, проститутки и джентльмены-клиенты, карманники и их зажиточные жертвы, жители трущоб и филантропы, предлагающие им душеспасительные брошюрки.

Эта книга рассказывает про темную сторону викторианской Англии.

В первой части мы гуляем по трущобам, узнаем, откуда появились и как жилось в работных домах, когда и как была устроена система канализации, насколько плох был лондонский смог, и что ели простые англичане дома и какую еду могли купить на улице, и как мошенничали, продавая ее, разумеется.

По словам Ипполита Тейта в тумане не всегда можно было рассмотреть лицо собеседника, даже если вы держали его за руку.

Во второй части мы знакомимся с профессиями былых времен, познаем иерархию слуг в домах разной степени зажиточности и уровень их зарплаты, гуляем по улицам вместе с мусорщиками разных видов, выясняем секреты профессиональных нищих, смотрим представление уличных актеров, запоминаем, у кого можно было купить на улице порнуху, прикидываем, в какую профессию пристроить ребенка, и следим за формированием профсоюзов.

Не меньше трех разных видов мусорщиков ходили по улицам - одни просто вывозили со дворов золу и навоз, другие искали мусор в реке, третьи собирали прицельно помет животных и продавали его кожевенникам за хорошую плату, причем иногда они искали помет определенного цвета и консистенции.

В третьей части мы выбираемся из трущоб в респектабельные дома среднего класса и обращаем внимание на то, какой ад там творился в воспитании, сколько раз, как и чем полагалось пороть детей, какие права были у жен в браке (никаких), как можно было брак расторгнуть и кому это было на пользу (только мужчинам), и следим за несколькими судебными процессами.

Когда в 1911 году директор Итона упразднил наказание розгой и заменил его на удары тростью, бывшие ученики в ужасе уверяли, что теперь система образования полетит в тартарары.

В четвертой части мы знакомимся плотнее с преступным Лондоном и изучаем самые громкие убийства эпохи (Джек-Потрошитель, похитители тел, сожжения...), изучаем особенности профессии полицейского, и рассматриваем колодки, плети, намордники и позорные столбы, а также заходим в тюрьмы, и изучаем различные способы убиения.

Всходя на эшафот, приговоренные к казни говорили с палачом очень спокойно и приветливо, зачастую одаривая его небольшими денежными подношениями, чтобы палач не разнервничался, и смог отрубить им голову одним безболезненным ударом.

В пятой главе (наконец-то!) мы закрываем глаза и думаем об Англии, то есть, рассматриваем сексуальную жизнь Англии 19ого века. Изучаем труд проституток (которых было чуть ли не 7% населения), не можем не заметить детскую проституцию, заразные болезни, ЛГБТКИАП+, веселых трансвеститов и садомазо.

Проституток, оказывающих услуги порки, называли "гувернантками".

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 28 ноября

Fucking true

"English is not easy", Люси Гутьерес

Как вы знаете (поскольку никому не скрыться от света моего просвещения), я – училка английского. Большинство моих учеников – взрослые. Не буду вдаваться в подробности плюсов и минусов, а также разнице подходов, потому что важно сейчас одно – английский должен вызывать эмоции. Желательно – положительные.

С детьми все легко. Достаточно, проходя названия членов семьи, предложить ребенку составить ценнейшие в живом общении предложения "моя сестра тупая, мой брат тупой", и чадо будет полчаса хихикать и корябать домашку на всех окрестных заборах. В школе им не дают полезных слов.

У взрослых планка выше, потому что у них есть цель. В основном они хотят свободно общаться на OKCupid (эта цель обычно формулируется как "хочу сдать IELTS"). То есть, взрослым нужны все подробности максимально реальных ситуаций. Опять же, открываем учебник и там фраза "когда я ел, зазвонил телефон". Такое происходит сплошь и рядом, но учить тут нечего, это скучно, поэтому люди учат Past Simple и Past Continuous по семь лет, а потом приходят ко мне с жалобой, что учили-учили и все равно ничего не знают. Где тут какое время? Почему? Чтобы мозг активнее запоминал актуальное, ему нужна эмоция, нужна страсть! Запоминайте:

My mom came into the room, while I was masturbating!

Шок! Сенсация! Сразу ясно, какое действие было длительным, а какое внезапно ворвалось и прервало кайф.

И вот издательство Friday Publishing (спасибо большое за это счастье) так же внезапно ворвалось и издало книгу с обыкновенной грамматикой, зато обильно пересыпанной нормальными полезными примерами. Очень 18+ только :)

Бурно рекомендую ее всем, кто не вклинивается в мое учебное расписание. Там прямо все, что нужно. Отдельный раздел оскорблений, анатомия, времена, предлоги, артикли, соблазнение, сплетни, ссоры... Восторг. Сплошной восторг.

Макс Немцов Постоянный букжокей вс, 26 ноября

Бит не стихает

Наш литературный концерт о битниках, с ними и не только

Сегодня немного вернемся к корням — и вспомним т. н. «неизвестную таинственную группу 60-х годов». Историю ее рассказывает вот здесь Артем Липатов, а дорога нам она, в частности, своей песней «Барроуз в Мексике»:

Продолжает тему Эрик Андерсен — прекрасной композицией «Бит-авеню»:

Пока мы смотрели в другую сторону, «Экспериментальная фабрика Вишала» создала прекрасный трек «Единственная правда — музыка», на текст Джека Керуака:

Пока мы ждем продолжения ПСС Керуака, недурно вспомнить, что английская группа «Felt» в 1988 году выпустила пластинку, названную в честь его не самой очевидной повести. Вот она:

А вот название группы «Тонкая белая веревка» Гаю Кайзеру продиктовал Барроуз — у него в «Нагом обеде» так называется вообще-то сперма:

Ну и вот еще литературно-музыкальная композиция от «Les vagues rochers» — Барроуз читает из «Торчка»:

А это дань Жени Любич протобитнику Херманну Хессе и его Степному Волку:

В России вообще, как известно, были и остаются свои битники:

…поэтому вот вам еще один образчик — Раскольников, как известно, тоже слышал музыку революции:

О соответствиях американских битников каким бы то ни было другим вообще можно долго разговаривать и ни к какому единому мнению не прийти, но не провести совсем уж никаких параллелей между той компанией трагических разгильдяев и Силвией Плат, мне кажется, нельзя:

И еще один трогательный трибьют ей заодно:

Ну и раз мы окончательно сдвинулись к поэзии вообще — вот Роберт Данкен, поэт «сан-францисской школы», читает на концерте «The Band» в 1976 году:

А за ним — почти совсем уже пост-битник, Неприостановленный Фрэнк Рейнолдз (напоминаю, действие происходит на рок-концерте):

А продолжает эту поэтическую врезку великий Лоренс Ферлингетти:

Ну а вот этот человек, Кеннет Пэтчен, никогда, в общем, не считал себя битником, но именно он начал читать блюзовые стихи под музыку, сотрудничал с Чарлзом Мингусом и Джоном Кейджем, и без его безумного разнообразного творчества бы не было нескольких последующих поколений поэтов и прозаиков на всем земном шаре:

Вот он же с Джоном Кейджем:

А вот так, напомним, со Стивом Алленом читал Джек Керуак:

И по традиции мы заканчивает широколитературной песенкой — на сей раз о священной глоссолалии. Сегодня у нас все о ней, так уж вышло:

Шаши Мартынова Постоянный букжокей сб, 25 ноября

Аттракцион полной сингулярности

"Учение Дона Б.", Доналд Бартелми

Сразу скажу: эту книгу Макс уже перевел, права мы покупали вместе с "Мертвым отцом", и мы отыщем возможность ее издать в 2018 году. Поэтому дальнейшее, если вы не читаете по-английски, услышьте без печали, ибо очень вероятно, и вам оно достанется на понятном языке.

Этот сборник — одновременно очень много что. Во-первых, это прекрасный подарок всем бартелмиманам, поскольку тут у нас Бартелми в его родных водах: малая проза (ну и пьесы немножко). Во-вторых, это дополнительная доза радости для тех, кто Бартелми, положим, не читал, зато полюбил бездонную по придумчивости журналистику Флэнна О'Брайена, ничем не ограниченное дуракаваляние Спайка Миллигэна, укататься-смешные и временами по-хорошему злые тексты Димы Горчева, полностью свободный и, без преувеличения, гениальный абсурд Ромы Воронежского. В-третьих — оно следует из во-первых и из во-вторых, — чтение подобных текстов, по моему глубокому убеждению, есть не только читательское удовольствие, расширение кругозора, уроки построения парадоксальных фраз и словотворчества. Это опыт фантастической свободы и пластики ума, поскольку чтение можно уподобить занятию йогой с мастером: мастер (автор) принимает сложные и неожиданные церебральные позы, ученики (читатели), следуя за мастером, принимают мозгом те же позы. Если оставаться в пределах этой метафоры, разумно заметить, что, конечно, прочтения одной такой книги недостаточно, чтобы самому преподавать подобную йогу (т.е. самому писать такие тексты), но обратите внимание, когда почитаете будущее издание: некоторое время голова действительно работает в этом счастливом, сверхгибком, веселом режиме. За себя, во всяком случае, готова отвечать.

Сборник "Учение Дона Б." вышел посмертно, в него вошли тексты Бартелми разных лет, не опубликованные прежде в его сборниках "40 рассказов" и "60 рассказов", а также пьесы для радио (что особенно пикантно в силу музейности формата). Те, кто читал Бартелми прежде, уже знает, что, в отличие от, скажем, О'Брайена, Бартелми... э-эм... сингулярист: у него, к счастью или к сожалению, не бывает сериальных текстов, ему по его внутреннему устройству скучно писать сиквелы, и поэтому каждый его текст — единственный в своем роде, и читателю приходится всякий раз перестраивать оптику ради каждого-прекаждого текста Бартелми. Это одновременно и захватывает, и, признаюсь, огорчает: есть немало Бартелми-вещиц, к которым ужжасно хотелось бы почитать сиквелы, поглядеть на развитие идеи — и пережить знакомое всем утоление жажды "бесконечно вкусного апельсина" (тм). Но нет: всё удовольствие, какое можно, придется выжимать из каждого текста в отдельности. Думаю, поэтому Бартелми, по его собственному признанию, так не любил писать романы.

Вот вам пример текста-биджи, развитие которого я с наслаждением бы проследила:

Вапитуилы до чрезвычайности похожи на нас. У них имеется система родства, весьма сходная с нашей системой родства. Обращаются они друг к другу «мистер», «миссис» и «мисс». Они носят одежду, очень похожую на нашу. У них есть Пятая авеню, разделяющая их территорию на восток и запад. У них есть «Под завязку орехов» и «шевроле», каждого по одному. У них есть Музей современного искусства и телефон, и мартини, каждого по одному. Мартини и телефон хранятся в Музее современного искусства. Вообще-то у них есть все, что есть у нас, но только по одному экземпляру.
Мы обнаружили, что они очень быстро утрачивают интерес. Например, они полностью индустриализованы, но им, похоже, неинтересно пользоваться этим преимуществом. После того, как единственный сталелитейный завод произвел первую болванку, его закрыли. Они способны концептуализировать, но дальше этого дело не движется. К примеру, в неделе у них семь дней: понедельник, понедельник, понедельник, понедельник, понедельник, понедельник и понедельник. У них одна болезнь — мононуклеоз. Половая жизнь вапитуила состоит из единственного опыта, о котором он думает долго.

И напоследок — мелочи.

Милый штрих-спойлер №1. Обложку ру-издания мы намереваемся сделать, как у "Лучшего из Майлза", только вместо сердитой рыбки посадить на нее ошалелую птичку. Фоном взять "Нью-Йорк Таймз".

Милый штрих-спойлер №2. Отсылка к Кастанеде — неслучайна.

Милый штрих-спойлер №3. Предисловие к этому сборнику написал Т. Р. Пинчон.

Макс Немцов Постоянный букжокей пт, 24 ноября

Немного о кирпичах

"Страна возможностей необычайных", Александр Клягин

“Если бы кирпичи делать было выгодно, евреи из Египта не ушли бы”.

Вот еще один раритет от прекрасного н-ского издательства (и опять тираж всего 500 экз.). Записки туриста Приамурского края, по сути, с незначительными экскурсами в Приморье, но все равно крайне занимательно и рекомендуется. Бог весть почему обласкал Клягина Бунин (и немаловажный вопрос, на чем Клягин разбогател - не приамурское ли тут золото приберег он на покупку отеля "Наполеон"? и не финансировал ли классика русской литературы в его преклонные годы?), но книжка написана хорошо. Умилительны даже недовспомненные фамилии владивостокских предпринимателей ("Альбертс", "Сидельский"... кстати, тайна крепости и жизненной силы Скидельского разгадана - женьшень дядя трескал как подорванный до старости). В общем, прекрасная маргиналия для любого краеведа долин и взгорий. Ну и весьма забавны его этнографические, экономические и геополитические рассуждения. Сецессионизм свойственен Сибири и Дальнему Востоку испокон веку.

Евгений Коган Постоянный букжокей ср, 22 ноября

Жизнь как эксперимент

Жорж Перек, «W, или Воспоминания детства»

«Там, на другом конце света, есть один остров. Он называется W. Он вытянут с востока на запад; его наибольшая длина составляет примерно четырнадцать километров. Его общая конфигурация напоминает форму бараньего черепа с частично раздробленной челюстью…» – так начинается описание затерянной на карте мира страны, в которой давно установлен тоталитарный режим, культ спорта и силы, в которой жестокость решает все, а «Быстрее! Выше! Сильнее» - лозунг, ни на мгновение не теряющий актуальности.

«У меня нет воспоминаний о детстве. Я родился в субботу 7 марта 1936 года, около девяти часов вечера, в родильном доме, расположенном под номером 19 на улице де л’Атлас, в 19-м округе города ПарижаДолгое время я считал, что Гитлер вошел в Польшу 7 марта 1936 года…» – а так начинается описание детства главного героя и, соответственно, автобиография автора.

Обе эти части, на первый взгляд не связанные друг с другом, чередуются – одна глава рассказывает про страну W, вторая – про детство автора, и две эти истории никак не пересекаются – до самого конца, когда они, абсолютно внезапно и, в то же время, совершенно предсказуемо рифмуются и превращаются в одну. И на этом книга заканчивается.

Автор романа Жорж Перек – французский писатель, рожденный в еврейской семье выходцев из Польши. Большинство его родственников погибли во время Холокоста, и едва ли не в каждом произведении Перека встречается тема Катастрофы. Однако в ряду литераторов, посвятивших свой литературный талант Шоа, Имя Перека если и встречается, то точно не в первом ряду. Наверное, потому что первым делом Перек – экспериментатор, член группы УЛИПО, объединившей математиков и писателей и ставящих перед собой всевозможные ограничения – скажем, роман La Disparition (1969) Перек написал, не используя «е», самую часто встречающуюся гласную букву французского языка (в 2005 году вышел перевод этой книги на русский язык – она называлась «Исчезание», и в ней отсутствовала буква «о», самая употребительная в русском языке гласная).

Книга «W, или Воспоминания детства» – тоже литературный эксперимент. И, как любой эксперимент, сначала он пугает. Книга (особенно ее утопическая часть, рассказывающая про страну W) наполнена – даже переполнена – бесконечными перечислениями, политико-экономическими, техническими и спортивными подробностями, от которых устаешь (справедливости ради, эпизоды без перечислений читаются как хороший триллер, элементы которого тоже есть в этом тексте, как и элементы других литературных жанров) – думается мне, это сделано специально, это тоже – часть эксперимента. Как и разбиение текста на две едва связанные друг с другом истории – одну проживает главный герой, другую придумывает. Тем больнее бьет финал, виртуозно объединяющий две эти части. Финал, который венчает литературный эксперимент, выносящий приговор другому эксперименту – людоедскому и, к ужасу человечества, воплощенному в жизнь.

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 21 ноября

Я так не играю

"Игра Эндера", Орсон Скотт Кард

Помните, каково быть ребенком?

Знаете, каково быть взрослым?

Шестилетний мальчик, рожденный в перенаселенном мире третьим в семье, не знает ни того, ни другого. В этом мире запрещено иметь третьих детей. В этом мире на каждого ребенка нацепляют мотитор, позволяющий специальным людям следить за ребенком и проявлением им полезных для общества качеств. Их задача – найти того, кто сможет стать великим полководцем, кто сумеет победить подступающую к планете армию жукеров.

Эндера забирают на годы в специальную учебную школу, оторвав от родителей, любимой сестры и ненавистного садиста-брата. Монитор давно снят, но те люди умеют управлять ребятами так, чтобы Эндер то оставался совсем один, то находил друзей, то на него ополчались все армии, на которые разбита школа, но он снова завоевывал доверие и уважение...

Эта книга о том, как выстоять.

Как сражаться.

Как не сдаваться.

И имеет ли это смысл.

Неужели такова человеческая природа? Человек становится именно тем, чем был его первый командир? Да?

Нашими врагами являются не другие армии, а взрослые. Они враги, потому что не говорят нам правды.

Он верил, но зерно сомнения было посеяно в его душе, осталось там и проросло, изменив все. Оно научило Эндера внимательнее вслушиваться в то, что люди подразумевают, а не в то, что говорят. Оно сделало его мудрее.

– Так научи меня.
– Так учись.

Значит, мы воюем просто потому, что не можем поговорить?

Макс Немцов Постоянный букжокей пт, 17 ноября

Записки авантюриста

"Судьба авантюриста. Записки корнета Савина"

Книжка очень рекомендуется всем, хоть и раритет (тираж 500 экз., издана в Новосибирске), потому что это круче любого Казановы и Калиостро. "Сын турецкоподданного" тоже от корнета Савина пошел - первый редактор "12 стульев" Регинин был с ним хорошо знаком. Мне, конечно, интереснее всего было читать про его похождения на ДВ, о которых я знал, из каковых соображений и купил книжку, и там они есть - в изложении Крымова (в Японии) и Юрия Галича (собственно во Владивостоке). Вот только не помню, писал ли кто из владивостокских историков о Савине. А ведь тема преинтереснейшая: баллотируясь на пост министра финансов правительства братьев Меркуловых, он, к примеру, предлагал сделать разменной монетой медные пуговицы с солдатских мундиров. Свои планы захвата Индии тоже во Владивостоке разрабатывал. И читал порнографические лекции о своей жизни. Это не говоря уже про 10 тысяч страниц литературных трудов, которые вполне могли остаться где-то там - Владивосток в начале 1920-х годов был последней крупной остановкой Савина перед Шанхаем и смертью в Гонконге. Так что имейте в виду, искатели литературных сокровищ.

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 14 ноября

Разряд!

"Юные годы медбрата Паровозова", Алексей Моторов

Есть люди с талантом байкоплетов.

Алексей Моторов, несомненно, таков.

Он работает в реанимации легендарной Седьмой Городской Больницы то ли санитаром, то ли медбратом, кем-то очень-очень незначительным, намывает полы, перестилает одеяла, меняет судна, потому что не поступил в вуз на врача. Пять раз. И постепенно на деле учится всем необходимым навыком спасения жизней.

Но книжка не об этом. Это там так, между делом.

Между делом жизнь и смерть, между делом бессонные ночи и дни, дополнительные смены, жуткие подробности травм и лечения.

Эта книга об увлеченности. О том, что она не всегда пылает в глазах, но всегда поддерживает, всегда ощущается, она позволяет сомневаться в правильности своего выбора, но не дает его изменить.

Эта книга о людях. О Тамаре Царьковой, бурной, циничной, острой на язык, которую сперва побаивалось даже начальство, а потом она сама стала начальством и оказалась очень справедливой и сочувственной, внимательной и бережной. О Елене Гаркалиной, верящей в своих сотрудников иногда больше, чем они сами в себя верят. О Лидии Васильевне, главвраче, которая все равно сохраняет навыки, позволяющие ей внезапно в метро реанимировать человека, которому срочно понадобилась помощь. О пациенте Сетраке, не могущем ходить, но лихо гоняющем на машине и не нуждающегося в помощи в обычной (вне госпитализации) жизни, и позвавшего Моторова с женой к себе в Абхазию в отпуск. О пациентах, о медсестрах, о врачах, о случайных знакомых из детства, о смешных и жутких случаях на дежурствах, и о Минотавре. Минотавре, придуманным Моторовым однажды в лабиринтах подвального помещения, соединяющего разные отделы больницы, бродящим там, точащего рог о стены, воющего, и жаждущего крови.

О Минотавре. И о том, как люди сражаются с ним каждый день.

И побеждают.

Иногда.

«Все думают, что мне семнадцать. Нет солидности в моём облике. Нужно что-то срочно менять. Или потолстеть, или полысеть».

«Смерть. Это только в книгах она романтична. Особенно на поле брани. Voila une belle mort! А в больнице смерть лишена возвышенных эпитетов. Хотите увидеть прекрасную смерть – летите в Париж и отправляйтесь в Пантеон. Мрамор, гранит, высокие слова, отлитые в бронзе. Это вам не привязанные бирки из клеенки, казенный посмертный эпикриз, мясной развал секционного стола. Когда нет подвига, даже поступка, только констатация умирания».

«Поставщик участковых терапевтов для поликлиник – это арьергард отстающих пофигистов, все шесть курсов пребывающих на грани вылета из института. А уже на рабочем месте они и вовсе стремительно деградируют».

«В конце концов, утешал я себя, человеческий организм – это не утюг, там все просто и предсказуемо».

«Есть профессии, в которых охотничий инстинкт должен только приветствоваться. Вот, например, милиционеры. Да уж лучше им по лесу бегать с ружьями, чем мирных граждан в отделениях ногами бить».

«Так часто бывает, когда вроде жизнь меняется к лучшему, выясняется, что хорошо бы все оставалось как прежде».

«Да и вообще спать нужно днем. День – суетливый, бестолково мельтешащий, шумный, отвлекающий на всякую ерунду. А ночь – неспешная, солидная, без лишних звуков, отсекающая разом все, что не имеет значения, придающая происходящему привкус загадочности и романтики. День неслучайно начинается утром, которое не зря считается временем разочарований. Отвратительное утреннее настроение куда естественнее, чем вечернее. Мне кажется даже, что нарочито бодрое пожелание доброго утра есть лицемерный способ скрыть вполне понятное раздражение. День, конечно, лучше, чем утро, но ненамного. Днем принимаются жесткие решения, рвутся старые связи, говорятся обидные слова. Ночью же все по-другому. Обыденное кажется таинственным, масштабным, привлекательным и гораздо более интересным, чем оно есть на самом деле. Ночью ведутся задушевные разговоры и делаются важные признания.»

«Считается, вероятно, что если у человека есть диплом, то и мозги к нему прилагаются автоматически. Какая наивность!»

Макс Немцов Постоянный букжокей пт, 10 ноября

Продолжение саги

"Суета Дулуоза", Джек Керуак

Это роман «про футбол и войну». Понятно, преувеличение и кокетство автора, потому что он еще и про знаменитое убийство Каммерера, и про начала «битников», и про много что другое. Но первая треть — действительно почти исключительно про футбол и стоны о том, как нашего героя недооценивали на поле. Более нелепого идиотизма мне читать, наверное, не доводилось, это действительно, видимо, худшее из им написанного. Но стоит продраться сквозь эту первую треть — и дальше все будет хорошо, а под конец и вовсе прекрасно.


И трогает здесь (ок, даже в первой трети) в первую очередь то, что Керуак (о чем как-то не очень много говорят даже специалисты), и был, и навсегда остался писателем иммигрантским. Его восторг перед Америкой — это восторг чужака, аутсайдера, пришельца. И спорт в его жизни — в значительной мере от того, что «так принято» в чужой стране, что у спортсмена больше шансов выбиться из низов «в люди», срастить себе образование и уважение окружающих, старших и преуспевающих, стать «как все». Так было всегда. И в регистрации этого нехитрого факта — большая ценность этого литературно-исторического документа.

Уже прошло 1278 эфиров, но то ли еще будет