Издательство Додо Пресс: издаем что хотим

Голос Омара

«Голос Омара» — литературная радиостанция, работающая на буквенной частоте с 15 апреля 2014 года.

Исторически «Голос Омара» существовал на сайте «Додо Мэджик Букрум»; по многочисленным просьбам радиочитателей и с разрешения «Додо Мэджик Букрум» радиостанция переехала на сайт «Додо Пресс».

Здесь говорят о книгах, которые дороги ведущим, независимо от времени их публикации, рассказывают о текстах, которые вы не читали, или о текстах, которые вы прекрасно знаете, но всякий раз это признание в любви и новый взгляд на прочитанное — от профессиональных читателей.

Изначально дежурства букжокеев (или биджеев) распределялись так: Стас Жицкий (пнд), Маня Борзенко (вт), Евгений Коган (ср), Аня Синяткина (чт), Макс Немцов (пт), Шаши Мартынова (сб). Вскр — гостевой (сюрпризный) эфир. С 25 августа 2017 года «Голос Омара» обновляется в более произвольном режиме, чем прежде.

Все эфиры, списком.

«Голос Омара»: здесь хвалят книги.

Макс Немцов Постоянный букжокей пт, 6 октября

А не то, что вы подумали

"Американский хипстер", Хилэри Холадей

Очень бережная и даже трепетная биография человека, без которого бы не случилось битников. И это не преувеличение, потому что значение Херберта Ханке, больше известного под именами десятка персонажей у Керуака, Барроуза и Джона Клеллона Хоумза, переоценить трудно. У битников, как известно был битый ангел — Нил Кэссади, — но был и битый призрак: вор, жулик, полинаркоман-рецидивист, бисексуал и великий артист разговорного жанра. Ну и писатель, конечно. Это и был Ханке, который ввел молодежь (Гинзберга, Керуака и Барроуза) в мир альтернативной низовой культуры. Не было в ХХ века другого человека, который вдохновил бы собой целую литературу в одно рыло.


Пить, курить, ебаться и пользоваться наркотиками наш герой начал примерно одновременно — лет в восемь. Разговаривать — гораздо раньше. Дожил до 81. Убили его не наркотики — он просто устал, судя по всему. Достоинства при этом не потерял. Один из плюсов этой биографии — она и не пытается лишить Ханке достоинства, хотя сделать это довольно просто, учитывая количество неоднозначных фактов в его жизни.

А другие плюсы вот: зарождение битого поколения показано в контексте — до и после. Поначалу это увлекательное путешествие по неизвестным или малохоженным районам американской перпендикулярной культуры — например, художественно-анархистская тусовка Чикаго в конце 20-х годов, связь позднейшего андерграунда не только с маргинально-уголовной, но и с карнавально-фриковой субкультурой. Клочки паззла собираются в цельную картинку. Ханке был истинным битником и эпитомальным хипстером (да, нам объясняют, что это такое — известные ныне писатели к этому отношения не имеют, они тогда если не пешком под стол ходили, то гуляли по 42-й улице, как на экскурсии, а не жили там; про нынешнюю молодежь даже говорить не стоит. Норман Мейлер понятие хипстерства проституировал) — и было это в конце 20-х — 30-х годах, а не тогда, когда мы все привыкли думать.

Напомню, что действие практически всех главных бит-романов происходит сразу после 2-й мировой — в середине и второй половине 1940-х. Подлинный расцвет битничества пришелся на 30-е, времена Великой депрессии, и большинство тех городских бродяг, сезонников, уличных бомжей, воров и грабителей, кто имеет полное право называться битниками и хипстерами, остались невоспетыми и неупомянутыми — Ханке тут исключение. Удивительная параллель здесь в том, что единственным подлинным битником в русской литературе, наверное, может считаться Веничка Ерофеев. Потому что его определяет то же самое - он живет за краем квадратного мира из тяги к внутренней свободе. Пьет из стремления к трансцендентности. Далее может последовать монолог произвольной длины на тему "Жить недолго, но ярко и оставить по себе симпатичный труп", но не станем - к тому же Ханке этот тезис своею жизнью опроверг.

Потому что после череды исторических встреч насельника улиц Ханке и творческой молодежи в 40-х годах нам рассказывают, о том, как умерло «движение», как его пытались оживить, как из этого, конечно же, ничего не получилось, невзирая на шум вокруг и не выходящие из печати книжки. И это самая грустная часть истории — жизнь после. А дело просто в том, что молодость прошла, только и всего.

Евгений Коган Постоянный букжокей ср, 4 октября

…то, что живет, просчитать невозможно…

«Письмо к отцу», Франц Кафка

Макс Брод был тем человеком, благодаря которому у нас есть возможность читать написанные его другом Францом Кафкой произведения – согласно завещанию, все произведения Кафки должны были быть уничтоженными, но Брод нарушил волю усопшего – к счастью для нас. Так вот, Макс Брод – друг и биограф Кафки – считал, что нельзя рассуждать об образе писателя, опираясь на его произведения. «Люди, близкие к Кафке, свидетельствовали о том, что Кафка совсем не производил впечатление человека загнанного и запуганного своим отцом, – писал, в частности Брод. – Он владел формой выражения себя, желал творить, активно интересовался жизнью, жадно вбирал в себя знания, вызывал и возбуждал к себе любовь окружающих... Он не был обременен напускной мрачностью, столь типичной для молодых людей, не было и следа упаднической вялости в его проявлениях, в нем совершенно отсутствовал снобизм, который часто вызывается духовной депрессией или душевными страданиями…» Все это несколько противоречит привычному образу человека, создавшего в литературе собственную реальность, но, возможно, позволяет более объективно – насколько это возможно – относиться к его текстам. В том числе и к тексту, о котором идет речь.

«Письмо к отцу» Франц Кафка написал в 1919 году – более ста страниц машинописного текста, подробный разбор отношений отцов и детей, жесткая и бескомпромиссная автобиография униженного и оскорбленного отцом человека. По одной из версий, он передал это письмо матери и попросил, чтобы она отдала его отцу, но она – видимо, предварительно изучив написанное, – вернула письмо сыну со словами, что ему нужно успокоиться. Доподлинно неизвестно, так ли это было, но отец этого письма не прочитал. Его вообще мало кто читал – впервые целиком оно было напечатано лишь в начале пятидесятых и стало одним из главных литературных произведений Кафки. Именно литературных произведений – судя по воспоминаниям Брода, да и по другим текстам, Кафка слишком утрировал недостатки собственного отца, сознательно заострил углы, закрасил все черной краской. Возможно, это был акт самоанализа, очищения… огнем. «…мое писание и все, что с ним связано, это слабые попытки, с ничтожным успехом, обрести независимость и избавление, и они вряд ли к чему-нибудь приведут – подтверждений тому много. Но, даже и так, я считаю эти попытки своим долгом, или, лучше сказать, моя жизнь заключается в том, чтобы эти попытки охранять, не подвергать их опасности, которую я могу избежать, не допускать даже возможности такой опасности…»

Как и любой другой текст Кафки – особенно текст личный, типа «Дневников», – «Письмо к отцу» в буквальном смысле укачивает, вызывает головокружение. Разбрасывая по всему тексту позволяющие перевести дыхание афоризмы («Жадность, и это неоспоримо, самое убедительное проявление глубокого недовольства…»; «…то, что живет, просчитать невозможно…» и так далее), Кафка рассуждает о детстве и семье, о способах унижения и путях достижения цели, об истинном и ложном в жизни человека: «Это как, например, если бы одному человеку понадобилось взобраться на пять невысоких ступеней, а другому только на одну, но на такую одну, которая, по крайней мене для него, так же высока, как те пять поставленные одна на другую: первый преодолеет не только пять своих ступеней, но сотни и тысячи последующих, он проживет заслуженную и трудную жизнь, но ни одна из ступеней, по которым он восходил, не будет иметь для него такое же значение, какое та первая, высокая ступень имела для второго, которому, несмотря на все его усилия, так и не суметь на нее взобраться, и на которую он никогда не заберется, и которую он, естественно, так и не осилит…»

Но главным образом это, конечно, попытка изжить страх – перед прошлым, перед собой, перед самой жизнью. Больше всего это похоже на «Перед восходом солнца» Михаила Зощенко, хотя это, конечно, две совершенно разные книги. Правда, обязательные к прочтению.

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 3 октября

Скажи мне, как ты живешь, и я скажу тебе, кто ты

"Краткая история быта и частной жизни", Билл Брайсон

Билл живет в бывшем доме английского приходского священника в маленькой деревушке в графстве Норфолк. Он историк. И он вдруг понял, что не представляет историю самых бытовых вещей, окружающих его со всех сторон и каждый день. Почему у вилки именно 4 зубчика? Почему мы из всех специй только для соли и перца используем отдельно названные емкости?

И он написал историческую книгу об окружающей реальности.

Я не люблю исторические книжки. Там все люди уже умерли, зато очень много дат. Прямо как учебник по математике читаешь.

Но тууут!..

Оказывается, раньше дома состояли из одного только холла, точнее, так назывались большие дома, похожие на амбары, с открытым очагом в центре. Вплоть до 15ого века и слуги и члены семьи жили вместе и не додумывались разделять помещение на части.

Оказывается, средневековые землевладельцы имели иногда до сотни поместий, разбросанных по всей Англии, и им приходилось мотаться из одного дома в другой, таская за собой все пожитки, и слово "мебель" происходит от латинского mobilis (передвижной).

Оказывается, когда в 14ом веке стали появляться отдельные комнаты, у них не было своего предназначения (кроме кухни) и тем паче владельца. В зависимости от того, куда сейчас светило солнце, люди перемещались с пожитками из комнаты в комнату.

Оказывается, когда вместо открытых очагов в центре "холла" стали делать закрытые камины с дымоходами, многие люди жаловались, что им не хватает дыма. Мол, раньше, прокоптившись в дыму, у них и голова не болела, и стропила были прочнее, и ласточки под балками гнезд не вили, да и тепло уходило не в стенки камина, а в дом. Так что камины стали делать огромными и внутрь ставили скамеечки. Только там и можно было нормально согреться.

Оказывается, в 19ом веке настолько четко регламентировался вес и состав хлеба, что пекари, боясь, что хлеб потеряет вес в процессе выпекания, добавляли к заказам лишние буханки. Отсюда и появилось выражение baker's dozen ("чертова дюжина").

Оказывается, до конца 19ого века на кухнях не было раковин, она предназначалась только для приготовления пищи. Вымыть посуду бегали в "буфетную".

Оказывается, до середины 19ого века точность инструкций в поваренных книгах была из серии "взять муки", "добавить достаточное количество молока". А первая книга с точными инструкциями вышла в 1845, правда там говорилось, что чеснок вызывающий, томатами можно отравиться, картофель подозрительный, сыр ядовит, а периодически 23х-летняя девушка-автор переходила на повествование от мужского рода, поскольку почти все, кроме присланных читателями рецептов, было плагиатом из разных источников.

Оказывается, в конце 19 века в Англии было такое количество экзотической ныне пищи, что омарами кормили сирот в приютах, а часть вообще измельчали и пускали на удобрения.

C другой стороны, сведения о питании в то время очень противоречивы. В Серверной Англии на некоторых фабриках рабочие сидели на овсянке и молоке и были счастливы, что не на одной картошке.

Оказывается, в 18ом веке лакеев выбирали, как скаковых лошадей – по росту, выправке и объему икр, и иногда хозяева буквально устраивали гонки лакеев.

Оказывается, столовые приборы после мытья натирали куском кожи, смазанным самодельной пастой, предотвращающей ржавение. Потом его покрывали бараньим жиром, заворачивали в оберточную бумагу и убирали, а перед использованием снова разворачивали, мыли и сушили. И так все время!

Оказывается, в 1763 году уличное освещение в Лондоне было настолько плохим, что Джейсм Босуэлл мог заниматься сексом с проституткой на Вестминстерском мосту, и не привлекал ничьего внимания. А люди нанимали себе мальчишек-факельщиков, чтобы не врезаться на улицах в столбы, потому что с темнотой жизнь не заканчивалась, судя по дневникам, простые люди ложились спать около 10ти вечера, а званые балы и вовсе заканчивались в два часа ночи, а потом подавали ужин.

Оказывается, лампочку накаливания изобрел вовсе не Эдисон, а молодой фармацевт Джозеф Суон, который почему-то не сообразил запатентовать свое изобретение. Впрочем, Эдисон таки наладил массовое производство ламп и оборудования, а также электроснабжение в больших коммерческих масштабах.

Оказывается, гостиная (drawing room - "комната для рисования") получила свое название от withdrawing room - "комната, куда можно удалиться". К середине 19го века это название было вытеснено словосочетанием sitting room. А слово comfort изначально имело значение "покой", а comfortable - тот, кого можно успокоить или утешить. Первым, кто употребил эти слова в современном значении, был писатель Гораций Уолпол, в 1770 в письме к другу.

В 18 веке землевладельцы вдруг сообразили, что не необходимо давать трети пахотных земель простаивать по два года, чтобы "дать земле отдохнуть", а можно засеять туда репу или еще некоторые культуры, которые обновят почву. Тогда же была изобретена сеялка, повысившая урожаи в 2-4 раза. Тогда наступил золотой век земледелия, что позволило множеству семей стать зажиточными и озаботиться своим комфортом и комфортом своих гостиных.

Оказывается, до середины 19 века считалось, что вся еда содержит одно универсальное питательное вещество. И фунт говдины так же полезен как фунт яблок.

Оказывается, в 1861 году немецкий школьный учитель Иоганн Рейс изготовил устройство-прототип телефона. Оно могло передавать щелчки и музыкальные тона, но работало менее эффективно, чем телеграф. Позже оказалось, что если контакты этого устройства покрыть пылью, они с точностью воспроизводят человеческую речь. Но в лаборатории Рейса всегда было очень чисто, так что он этого так и не узнал.

Оказывается, телефонный звонок был изобретен куда позже телефона, а изначально надо было просто подходить периодически к аппарату, снимать трубку и проверять, не разговаривают ли с вами случайно.

И еще ой сколько всего!

Макс Немцов Постоянный букжокей пт, 29 сентября

Ловкий автор

Две книги Романа Шмаракова

"Овидий в изгнании" - восхитительный филологический капустник, многослойная карнавальная матрешка и нескончаемые американские горки с фейерверками и кордебалетом. Читательская реакция - от хохота в голос, от которого в зобу дыханье спирает, до испанского стыда за шуточки автора, от которых весело примерно только ему. Но очень развлекает - даже не столько как угадайка культурных кодов и реалий, сколько извивами сожетов и монтажом приемов, флэнн-о-брайеновским абсурдом и архетипической авторской невозмутимостью. Особенно при дефиците подлинного смешного на русском языке "Овидий" совершенно бесценен.

"Под буковым кровом" - коллекция виньеток вполне декоративных, упражнение автора в стиле. Хотя эпохи и страны показаны нам разные, написано все несколько монотонно в этой кучерявости, как мне показалось. Но автор умеет много чего со словом. Отчасти напоминает чудесные рассказы Гая Давенпорта - но не так глубоко - и короткую прозу Рикки Дюкорне - но не так скандалезно. Развлекательно и рекомендуемо.

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 26 сентября

Ты не 'Один (ты не од'ин)

"Герой должен быть один", Генри Л. Олди

Я не спала ночь, а потом писала эти слова два с небольшим часа (испугав подругу, потому что она вышла на кухню, а я там сижу одна в слезах) и вот что у меня вышло:

"Ребята, я страшно боюсь и не хочу заспойлерить вас ВСЕ, поэтому просто прочитайте. Честное слово, это охренительно. Прочитайте, пожалуйста. На этом у меня все. Прошу вас."

Но нет. Все же нет.

Я бы разбила эту книжку на три уровня восприятия.

0. Это огромный фан, приключения, ожившие легенды и мифы Древней Греции.

1. Это история о вросшей в нутро дружбе и поддержке. О том, как удержать друга от безумия собственной силой воли. О том, как жертвовать собой ради друга так, чтобы он мог жить с этой жертвой. О том, как принимать дары и казни. О границах в отношениях с другими людьми. О доверии близким. О том, каково это – всегда чувствовать, что с тобой есть тот, кому можно полностью верить. О том, как вытаскивать любимых хоть из ада.

2. Это что-то очень интересное с точки зрения религии, переплетения верований и убеждений, традиций и их наполнения. Но я не умею об этом говорить и знаю недостаточно. Но если вы вдруг сечете – будете стонать от восторга, уверяю.

3. Как раз то, чем меня бомбануло и я не могла ничего написать. Это история о дружбе с собой и самоподдержке. О том, как удержаться от безумия, если ты сам не можешь удержаться, и конечно только ты можешь себя удержать. О том, как жертвовать собой, чтобы это не была жертва. О том, как принимать от себя помощь, о том, как позволять себе ее принимать. О границах в отношениях с собой. О доверии себе. О том, каково это – всегда быть одному. И никогда не быть в одиночестве. О том, как вытаскивать себя из любого ада.

И о том, как туда не попадать.

Дальнейшее было несложно: любопытство, интерес, приязнь, дружба – звенья той лживой цепочки, за которую одно живое существо подтягивает к себе другое, будь ты смертный, бог, титан или чудовище.

– Ну вот, а мы жертвы тебе приносили, – непонятно почему обиделся Ификл.
– А он маленьких обижает! – добавил Алкид.

Жертвует – собой.
Собой.
... Единственная жертва, недоступная бессмертному, не способному жертвовать собой.
Впервые Гермий подумал, что и боги могут быть ущербны.

– Ты знаешь, Ификл, – немного помолчав, закончила тень, – все мы в чем-то жертвы; и в чем-то жрецы.

Вчера это было; или нет – сегодня.
Если эта встреча живет во мне – значит сегодня.

– Неужели ты и впрямь думаешь, племянник, что я, слабая женщина, способна заставить богоравного Геракла отправиться в поход против его воли?
– Думаю, – без обиняков заявил Иолай.
– Правильно думаешь, – неожиданно согласилась Деянира...

– Зря ты, дружочек, с нами связался! Любить выучился – так, глядишь, и умирать научишься...

– Маленьких обижают! – прогремел старинный боевой клич.

Макс Немцов Постоянный букжокей вс, 24 сентября

Немного нуль-родины в песнях и танцах

Литературный концерт об Ирландии

Это, понятно, не исчерпывающий обзор, потому что другой настолько литературоцентричной страны еще надо поискать. Здесь у нас будет то, чего не было раньше, и чего не будет потом (а потом еще будет).

Ну а начнем мы с маленькой экранизации «Поющих Лазаря» Флэнна О’Брайена, созданной в городке Страбане:

Название этого маленького романа — вообще тема плодотворная, и русская версия его все-таки — нежданный подарок судьбы для музыкантов. Вот паб-группа «Поющие Лазаря»:

Есть и такая песня — и не одна. Вот радикальная:

Вот не такая радикальная — но все о том же, о «бедном рте»:

Это кавер на классическую и любимую песню Берта Янша — вот и она:

Бессмертный роман ирландского писателя Брэма Стокера о бессмертном персонаже тоже обрел свое воплощение в музыке:

А Карла Бруни спела Йейтса — и она была не одна такая:

Этот шотландско-ирландский коллектив (из любимых) тоже пел Йейтса, и не раз:

Лорина Маккеннит тоже пела это стихотворение:

Есть и хоровое исполнение, академическая версия Эрика Уитэйкера:

А вот камерное исполнение того же стихотворения:

Но мы отвелклись и вернемся к «Водоносам» — вот еще одно стихотворение Йейтса, «Любовь и смерть» (которые всегда вдвоем, как известно):

Майк Скотт 20 лет трудился над концептуальным альбомом «Свидание с мистером Йейтсом», в котором положил на музыку сколько-то его стихов. Пластинка вышла в 2011 году. Вот он целиком, наслаждайтесь:

А вот в этой их знаменитой песне спрятаны цитаты как из Йейтса, так и из Джойса:

Но продолжать можно примерно бесконечно, а наш сегодняшний концерт мы завершим песню о писателях вообще — вернее о техниках писательского мастерства:

Нам, впрочем, это заболевание не грозит — по крайней мере, еще очень долго. Не отключайтесь от Голоса Омара.

Макс Немцов Постоянный букжокей пт, 22 сентября

Русские идут

"Наши за границей", Николай Лейкин

Из всей серии я читал эти три, чего и вам желаю. Пара отвратительных идиотов ездит по Европе. Само по себе это совершенно не смешно, потому что за минувшие сто с лишним лет европейская цивилизация и Бэдекёр-ленд почти не изменились, русские туристы про сути и в массе своей - тоже. Лейкина надо переводить на всем мыслимые языки и продавать в странах, куда ездят русские, ради образования и просвещения местного населения.

Во второй книжке наших героев опять двое и едут они в другую сторону. Это по-прежнему те же тупые и недалекие ксенофобы и антисемиты, муж к тому же - мизогинист, жена - глупая овца. Их интересует лишь то, что можно сожрать и выпить, предпочтительно - русского происхождения и в больших количествах. Поскольку это не карикатура, а типически выведенные русские, по-прежнему совершенно не смешно. Забавнее те, кто встречается им в пути, вроде болгарского прокурора или американско-еврейского турка-фиксера, но этого недостаточно, чтобы считать книженцию юмором. А педагогический пафос автора пропал втуне, потому что и через сто с лишним лет русские туристы, как говорилось выше, остались точно такими же в массе своей. Стоит оказаться в местах их массового скопления, и вы убедитесь сами.

Третья книжка. Три отвратительных идиота... все прочее см. выше. На дворе 21-й век, а за окном все то же.

Евгений Коган Постоянный букжокей ср, 20 сентября

(Не)разгаданная загадка

Четыре книги Мих. Лифшица

Иногда для того чтобы заинтересовать какой-то книгой, хватает цитаты. За последнее время я в буквальном смысле заглотил четыре книги философа Михаила Лифшица (1905-1983, ведущий советский и, возможно, мировой философ-марксист, историк культуры, интеллектуал, участник литературных дискуссий 1930-х и вообще дико важная фигура в советской культуре и культурологии), так что одной цитатой дело не ограничится – тем более, что цитировать там хочется как можно больше.

Вот, например, очень интересные рассуждения Мих. Лифшица о дадаизме и прочем – из книги «Лекции по теории искусства. ИФЛИ 1940»:

«…дело здесь не только в повальном безумии, которое охватило людей, выдумавших, что живопись подобна тому, что может изобразить хвост ослиный – хвост, во время некоей своей вибрации в пространстве, что эта живопись представляет собой нечто абсолютное и что она способна осуществить движение вперед человеческого сознания. Так что мимо таких явлений, какие бы они ни были по содержанию, пусть даже крайне нелепые и странные, все же нельзя проходить как мимо случайных вещей, стыдливо закрыв глаза. Ведь это же продолжалось десятилетия и в Западной Европе не умерло и сейчас. Возьмите любой журнал американский или западноевропейский по искусству, и вы найдете там всю эту беспридметность и все эти дадаистические формалистические вывихи в искусстве и в настоящее время. Это указывает на то, что мимо этого обстоятельства пройти нельзя. Очевидно, здесь все-таки и в этих страшных исторических гримасах умирающего старого мира выразилась какая-то существенная черта, которую, по крайней мере, нам в нашей истории игнорировать и забывать нельзя.

Второе соображение (и это мне тоже один товарищ после прошлой лекции сказал), которое можно здесь высказать, заключается в показном логическом отрицании. Положение, которое привело к дадаистическому ничевочеству, к полному отрицанию всего, ведь это положение, которое шло через импрессионистов и через кубистов и через различные линии и формы стилизации, в конечном счете привело к полному отрицанию художественного творчества вообще. Ведь здесь была какая-то неизбежность, поскольку действительно старые формы превратились в академические шаблоны, эти академические шаблоны устарели, они стали ложными, как ложным стал какой-нибудь подделанный современными техническими средствами мрамор, они стали уже суррогатами, чем-то заменившими настоящую конкретную жизнь в искусстве. И поэтому насмешка над ними, профанация этих форм, издевательство и полное их отрицание может быть рассматриваемо как полезное дело в некоторой степени, дело расчистки почвы, до некоторой степени революционное дело. И было замечено, что эта логика отрицания имеет очень старые и глубокие корни.

В частности, этот дадаистический цинизм в разных направлениях живет даже в литературе и по сей день и сказывается, например, в трактовке всяких физиологических проблем отношений между полами. Этот дадаизм со всей своей логикой развенчания условностей имеет очень старые корни. Его можно найти у Гельвеция – желание развенчать всякого рода условности. Но Ларошфуко не так писал, как Мандевиль, который доказывал, что буржуазное общество основано на пороках, что пороки лучше добродетели, потому что они связывают людей. И, наконец, можно найти подобные идеи в античности в эпоху софистов и т.д. Так что эта идея отрицательного разоблачения условностей, норм и шаблонов, она коренится очень глубоко в прежней истории…»

А вот что он писал о Солженицыне, это уже из книги Varia:

«Солженицын сказал однажды Твардовскому, что 1937 год был отрыжкой 1929-1930-х годов, то есть наказанием за разгром крестьянского хозяйствования. Этот взгляд Солженицына совпадает со взглядом Сталина, который однажды сказал в 1937 году, когда в ЦК полился поток писем и жалоб: ”А, взвыли! А когда мы тронули с места два миллиона крестьян – молчали?” Сталин чувствовал себя ”бичом божиим”. Это так.
Но Солженицын останавливается на 1929-1930-х годах. А почему? Разве этот разгром был бы возможен без жадного уравнительного раздела помещичье земли, без уравнительной волны октябрьских времен? Разве он не был его продолжением? Кто были люди, творившие ”ликвидацию” и ”коллективизацию”? Не крестьянские ли дети в гимнастерках и кожаных куртках, поддержавшие Сталина против партийного боярства и обрушившиеся сверху на своих? Конечно, это было не простой акцией бедноты, как это описывает Шолохов, а ”революцией сверху”, как гов[орит] Сталин в ”Кратком курсе”, но все же революцией, воплощением уравнительно-всеобщего начала.
Значит, во всем виновата революция? Так думает Солженицын теперь (1974 год, когда я переписываю эти строки). Мещанский вздор, возвращение к самой жалкой обывательщине. Александр Блок лучше понимал в начале революции, почему жгут помещичьи усадьбы (хотя они были ему, наверное, более дороги, чем Солженицыну), ибо он был мыслящим человеком из дворян, а не из вышедших в люди кулаков, владельцев экономий, будущих офицеров военного времени и ”прогрессивных” технократов.
Кстати говоря, господин Солженицын, вы забыли или не знаете, что сами являетесь выходцем или более отдаленным продуктом той уравнительной волны, которая обрушилась на оскудевшее дворянство, которая привела к гибели ”Вишневых садов”. Ваши предки просто раньше начали, чем хунвейбины тридцатых годов. Почему же вам не понести то наказание, которое вы считаете справедливым по отношению к другим?
Кстати, чем бы вы были, если бы не октябрьская революция? Проживали бы накопленное добро или, в лучшем случае, стали бы небольшим декадентствующим прозаиком. Может быть, - и это уже в лучшем случае, - эпигоном Бунина. Революция дала вам все – общий душевный подъем и народную трагедию в качестве самого большого и единственно ценного содержания вашего творчества…»

А вот о Кафке (из письма Владимиру Досталу, 26 ноября 1963 года):

«Я не говорю уже о тех обстоятельствах, которые сопровождали его творчество и появление его произведений в печати. Здесь нет игры и рекламы, мистификации и мистики. То, что обычно находят у Кафки – какие-то приметы будущих тоталитарных режимов, угаданные на основании мелких признаков, не кажется мне столь существенным. Если я не ошибаюсь, то в центре его мира стоит один действительно важный феномен – узость, малость всего человеческого, выступившая на поверхность в период превращения большинства людей в римских колонов и вольноотпущенников гигантской централизованной силы. Его человек, имеющий все признаки человека, - существо настолько измельченное, стиснутое обстоятельствами, втянутое в конвейер жизни, несмотря на внешнюю респектабельность мелкого чиновника или пенсионера, что все человеческие отношения, которыми люди привыкли гордиться, которые они обычно идеализируют, имеют здесь слишком тесные границы. Все становится до ужаса просто. Это как если вы провожаете близких, совершили весь ритуал, а поезд не идет. Почему не идет? Неважно – то ли путь закрыт, то ли электростанция не работает. Прошли уже все сроки, все слова сказаны, все возможности исчерпаны. Вы начинаете тихо ненавидеть виновников вашего ожидания, притворяетесь перед ними и перед самим собой, но в конце концов – есть же границы! В старой литературе прощание, даже трагическое, совершалось по всем правилам, благородно, идеальная оболочка человека была еще сильна. А в мире Кафки все слишком тесно, слишком прямо, примитивно, словом – в духе цивилизации двадцатого века, разделенной на миллиарды мелких ее потребителей. И вот почему здесь открывается некая правда, недоступная литературным формам более раннего времени, хотя на этот счет многое уже сказали и Монтень, и Ларошфуко, и Паскаль. Что касается литературной стороны дела, то повторяю, что Кафка кажется мне художником: он свои гофмановские фантазмы и аллегории излагает простым и ясным языком реальности. Схватить этот контраст и есть именно дело художника…»

И еще несколько цитат из Varia, мимо которых совершенно невозможно пройти:

«-Почему вы так зло пишете?
- Один мой приятель был на приеме у Калинина в последние годы его жизни. Пока шел разговор, Калинин все время резал ножницами белую бумагу. Если бы я был на его месте, я резал бы ножом письменный стол…»

«Характерная черта времени, последнего времени – всюду одна толпа, снизу доверху, справа и слева. Задыхаюсь…»

«”Грабь награбленное!” – это вещь такая, которой конца нет, переделы!
Когда началось отречение от нэпа, сначала нэпманов разоряли. Их облагали все более высокими налогами и требовали уплаты их по несколько раз. Один маленький хозяин типографии, помещавшейся в подвале и печатавшей объявления, уплатил все, что с него причиталось, но “фин” требовал еще, хотя квитанции об уплате были налицо. Тут действовало правило: “истина имеет классовый характер“, “бесклассовой истины нет“. Нэпман, зная Луначарского, кажется, оказывал ему какие-то услуги в былые времена, и тот обратился в Наркомпрос. А.В. написал Крыленко письмо примерно такого содержания: “мы можем отменить те законы, которые сами издали, но мы не имеем права развращать наш аппарат беззаконием и ложью“.
Ответ был краток: “Анатолий Васильевич! Охота Вам защищать нэпманов! “
Вспомнил ли этот случай Крыленко, когда его самого взяли за бока, приписывая ему ложное дело?
Молотову на конференции задали вопрос: “У нас на себе есть поп, но он против советской власти не агитирует. Как быть? “Молотов ответил: “Поп у вас есть. А пруд есть?“
Бешеные аплодисменты. Дело было в начале тридцатых…»

«Андрей Платонов, сидя за стопой водки в нашей доброй компании и узнав, что арестован Динамов или другой какой-то сатрап, окруженный теперь венцом мученичества, сказал: “Братцы, а не в нашу ли это пользу?“…»

И, наконец, моя любимая: «Всю жизнь человек разгадывает свою загадку. Моя уже, кажется, разгадана. Не удовлетворен…»

Читайте Мих. Лифшица – не пожалеете!

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 19 сентября

Входит и выходит. Замечательно выходит! (с) Иа-Иа

"Искусство дыхания", Денни Пенман

В день мы делаем 22.000 вдохов и выдохов.

Редко когда мы делаем осознанно хоть один.

Эта мысль поразила меня. Ну ладно, тело делает много всего, что мы и не можем контролировать, если не посчастливилось родиться графом Калиостро: сердцебиение, пищеварение, выработка гормонов... Но дыхание-то! На него можно повлиять.

Дыхание происходит за счет мышц диафрагмы, брюшных и межреберных мышц. Дополнительную роль играют мышцы шеи и плеч, а также верхних ребер. Но когда нам страшно или грустно, то брюшной отдел напрягается и препятствует работе основных мышц. Понятно, что на себя берут нагрузку дополнительные мышцы, но они способны вынести примерно 20% общей нагрузки. Такая работа – стресс для них. От этого появляются хронические боли в шее и плечах, головная боль, усталость и поверхностное дыхание. И круг замыкается.

При этом восстановить нормальный ритм дыхания легко. Не нужны неудобная поза лотоса, специальные колокольчики и благовония, и вообще ничего. Нужен стул. И тело. И немного времени.

Много.

Много раз по немного.

Потому что основная сложность в том, чтобы натренироваться наблюдать за дыханием. Даже не надо менять его ритм, он сам восстановится, тело подскажет, с какой скоростью ему удобнее дышать. Но надо изрядное количество времени на то, чтобы научиться НЕ МЕШАТЬ.

Мысли будут скакать и переключаться, это ок. Вообще смысл медитации не в отсутствии мыслей, а в их принятии.

Эта мысль меня тоже поразила.

Мы вообще почти все обладаем негативным мышлением. Спасибо эволюции. Потому что если не прогнозировать неудачи, их будет сложнее избежать. Так что природа о нас позаботилась и сосредоточила нас на опасности, на выживании.

Поэтому мы можем о выживании не заботиться (оставить это на долю инстинктов) и позаботиться о своем счастье.

По статистике человек тратит в день около 36 минут на беспокойство.

Пойдемте лучше в парк смотреть на облака, на качающуюся траву или летящие листья (или снежинки) и следить за дыханием?

Что же, контрол-фрики, вперед!

Макс Немцов Постоянный букжокей пт, 15 сентября

Что там за личиной?

"Сокрытые лица", Сальвадор Дали

Очень традиционный, куртуазно-мовистский, буквально по канону написанный "истинный роман" середины прошлого века - уже тогда стилистический устаревший, ибо слишком уж живописен и курчав от кружев. Но если к нему подойти беспристрастно и присмотреться, обнаружится второе дно (и не одно) - вполне согласно названию. Чтобы избежать спойлеров, скажу только, что в нем есть и евгеника, и алхимия, и конспирология, и криптоистория, и паранойя. То, что от нас скрыл Хемингуэй, происходит в закулисье Пинчона. Так что это вполне честная попытка создания "энциклопедического романа", отталкиваясь от традиции романописания XVIII-XIX веков - а насколько она удалась, вопрос отдельный. Сам же по себе текст настолько архетипичен, что хоть в средней школе изучай.

Евгений Коган Постоянный букжокей ср, 13 сентября

Учитель Паланика

Энди Уорхол, America

Энди Уорхол опубликовал эту книгу в 1985 году. Вернее, это не совсем книга, скорее – фотоальбом, снабженный подробными комментариями. Если коротко, то отец-основатель поп-арта, один из главных художников (и нарушителей спокойствия) ХХ века, человек, который раз и навсегда изменил само понятие изобразительного (и не только) искусства, ездит по своей любимой стране, на которую смотрит сквозь объектив фотоаппарата. Уорхол любит Америку, любуется ею, но и подмечает ее недостатки. Художник, вдохновлявшийся страстью жителей ХХ века к консьюмеризму, в своей книге-альбоме он пишет об обществе потребления с нескрываемым презрением. Для него «мир как супермаркет» не равен раю, что, однако, не мешает ему любоваться и этим миром, и знаменитостями, в этом мире обитающими, что рыбы в воде. И, одновременно, фиксировать жизнь простых людей – обитателей городских окраин, пригородов и завсегдатаев криминальных хроник – тех самых хроник, без которых, как и без страниц со светской жизнью, не обходится ни популярная одна газета.

«В Америке, если ты хочешь жить по-настоящему хорошо, нужны либо деньги, либо чувство стиля. Здесь есть все, и к рогу изобилия можно припасть, либо купив его, либо убедив людей подпустить тебя к нему бесплатно, потому что ты блестяще выглядишь и люди жаждут с тобой общаться…» Это очень противоречивая и очень интересная книга, которая дает фору главным литераторам из стана противников общества потребления, скажем, типа того же Чака Паланика – уверен, Паланик читал эту (и другие книги) Уорхола, и порой, когда листаешь уорхоловскую America, это ощущается особенно отчетливо.

Но – Уорхол очень любит Америку, и это многое объясняет.

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 12 сентября

Один плюс один – не один

"Путь меча", Генри Л. Олди

Такая же разница, как между первой влюбленностью – с замиранием сердца, с невозможностью спать, с искрами из глаз, с желанием постоянно трогать или говорить о, и на этом фейерверке легко проматываются периоды трудностей и непониманий – и чуть более взрослой любовью – когда уже не ухают эмоциональные качели каждые 10 минут, но есть непрерывное тепло, и можно спокойно отойти на время и заняться своими делами, но когда есть время, то хочется конечно сразу вернуться и снова быть рядом, и когда тебе нравится не Вообще Все, Потому Что Он Прекрасен, а очень конкретно нравится вот это движение, вот эти слова, вот это действие.

Такая же разница в моих отношениях с "Я возьму сам" и второй частью трилогии – "Путь меча".

Ужасно хочется очень-очень подробно рассказать вам про Путь. Да что там, пока читала, хотелось каждые несколько страниц строчить посты в ФБ, как некоторые маньяки делают во время танцевальных ивентов (или футбольных матчей, кому что ближе), ну чтобы вы тоже знали, что происходит, чтобы не пропустили.

Ничего не скажу:)

Вспомним снова Маленького Принца – не так важно, кем работает избранник, или где получил сколько образования. Важно – что любит, чем дышит, и как мы себя чувствуем от взаимодействия с ним.

С ним – хорошо.

Будьте готовы к тому, что любовь может прийти не во время первой главы, там трудновато. У книги есть своя история, свои друзья, которых мы не знаем, она сыпет именами и названиями... Ничего. Оно того стоит. И очень быстро оно все впитается.

Это жизнь о том, что неизвестно, кто у нас тут венец творения. О том, насколько похожим на нас становится то, во что мы вкладываем душу. И насколько мы сами становимся похожи на них. О мотивах. О стремлении, которое не остановить. О преданности. О самоотверженности. Об обучении (впрочем, я не знаю книг, которые не были бы об обучении. Возможно, я его просто везде считываю).

Ах да, конечно, о мечах.

О слиянии. Об умении смотреть на мир глазами других. О принципах. О восстании против "своего рода" во имя своих принципов. Во имя того, чтобы Беседа не становилась бойней.

«наверное… Если очень постараться, то они все обучатся… обучатся убивать. Собственно, почему «они»?! Нас, нас всех можно научить щербить и ломать друг друга, бесповоротно портить Придатков, бешено кидаться вперед с горячим от ярости клинком; и кровавая пена будет вскипать на телах бывших Блистающих… И в конце концов мы разучимся Беседовать, ибо нельзя Беседовать в страхе и злобе».

«Ну и пусть. Просто они еще не знают о том распутье, на котором сходятся Путь Меча и Путь Придатка; а дальше, возможно, ведет всего один Путь.
Просто – Путь.
Один против неба.»

(И не могу не впихнуть сюда известную вам цитату из совсем другого произведения:

– …ты положишь его здесь или будешь сражаться один со всеми воинами Эдораса.

– Почему один? – проговорил Гимли, поглаживая пальцем лезвие своей секиры и мрачно поглядывая на телохранителя конунга, точно примеряясь рубить молодое деревце. – Не один.

Дж. Р. Р. Толкиен.)

Шаши Мартынова Постоянный букжокей сб, 9 сентября

Настоящее неопределенное

"Картина мира", Кристина Бейкер Клайн

Выйдет в издательстве "Фантом Пресс" в каком-нибудь ближайшем будущем.


В этом эфире будет много картинок, потому что роман — ветвистое изящное дерево, выросшее из живописного полотна, которое, в свою очередь, семечка другого ветвистого изящного дерева — жизни и истории нескольких поколений американцев и скандинавов, потомок которого по имени Кристина Олсон позировала Эндрю Уайету. В таком вот дыхании рождения-умирания и бессмертия и существуют, в общем, жизнь с искусством, но тут оно выходит такой вот показательной красивой волной.

История, рассказанная в романе, — жизнь девочки-девушки-женщины с врожденной инвалидностью в глухомани на ферме в Мэне в первой половине ХХ века, со всеми радостями, ужасами и медитациями сельского бытья, и появление в этой жизни молодого художника, дружба с которым сделала эту жизнь другой. Это роман о созерцании безысходности, о красоте, силе и трудности принятия — других людей, себя, жизни, болезней, умирания, о нюансах в оттенках смирения, гордости, упрямства, эгоизма, служения, терпения. О ваби-саби во всем. Это вообще очень ваби-саби-роман, и тем из нас, кого эстетика старых ветшающих вещей завораживает, в этой книге предложено море — прохладное, но рыбное — удовольствия. И, конечно, это роман о живописи.

Если же добавить к этому, что книга посвящена конкретной женщине и конкретному художнику — Кристине Олсон, героине легендарного полотна "Мир Кристины", и Эндрю Уайету, одному из главных художников-любимцев Америки, регионалисту-певцу американского севера, — книга для потенциального читателя делается практически неотразимой.

Эндрю Уайет познакомился с Кристиной Олсон в конце 1930-х, стал постоянным гостем на ферме Олсонов и дружил с Кристиной и ее братом Алваро вплоть до смерти Кристины в 1968 году. Все эти почти 30 лет Уайет писал Кристину, Алваро, ферму внутри и снаружи и окрестные пейзажи, и вот из этого обессмерченного живописью пространства и выросла "Картина мира".

Подробности о росте и жизни фамильного дерева, на котором в итоге возникла Кристина какой она была, вы узнаете, прочитав книгу. Я же, пожалуй, отдельно приостановлюсь на простом, давно любимом мировой литературой приеме: повествовании в настоящем времени. Книга — сказ от первого лица, по-английски написанный в настоящем неопределенном времени (по-русски — просто в настоящем); это время, в котором — вспоминаем учебник английской грамматики "действия происходят обычно, постоянно". Рассказ Кристины о ее жизни — не дневник, который пишется по горячим следам, в дисциплинированном случае — день в день. "Картина мира", по всей логике, воспоминания. Однако в этом самом настоящем времени, которое автор выбрал для повествования, содержится блистательная правда этих мест, этого контекста, этого способа существования: всё в природе повторяется, но при этом никогда не случается дважды один в один, крестьянская жизнь — одновременно и безнадежная, скорбная сансара, и созерцательная красота стихий, их вечной юности и силы. Жизнь человека с постоянно ухудшающимся от наследственной болезни здоровьем — поневоле "сейчас", в каждом трудном, едва ли не мучительном движении, в усилии, в непрерывном противоречии: помощь всегда нужна и вечно стыдно и унизительно ее ждать и просить. Живопись — это всегда сейчас, в этом миге, в этом жесте, а полотно, состоявшись, остается в настоящем неопределенном навеки, пока не погаснут краски и не распадется холст. История уже завершившихся жизней — тоже настоящее неопределенное: их можно пересказывать на все лады, тем добавляяя неопределенность, но их настоящести никакой пересказ не отменит.

Макс Немцов Постоянный букжокей пт, 8 сентября

Совсем иные глаза

"Иными глазами (Очерки шанхайской жизни)", Наталия Ильина

Крайне любопытный осколок маньчжурской литературной атлантиды - того, собственно, что уже происходило практически на излете эмиграции. Чемоданное настроение автора чувствуется: без "родины", сколь угодно превратно понимаемой, никуда, а тут все обрыдло. Через год после выхода этой книжки Ильина "репатриируется". Здесь очень хорошо чувствуются две вещи: вполне изгойский кураж, я бы решил, свойственный многим художникам "дальневосточной ветви" (все равно как и куда, главное - поперек главного русла, вопреки традиции и канону); и непреходящая трагедия продажного пера.


Дополнительное чтение - интервью сестры.

Уже прошло 1291 эфир, но то ли еще будет