Издательство Додо Пресс: издаем что хотим

Голос Омара

«Голос Омара» — литературная радиостанция, работающая на буквенной частоте с 15 апреля 2014 года.

Исторически «Голос Омара» существовал на сайте «Додо Мэджик Букрум»; по многочисленным просьбам радиочитателей и с разрешения «Додо Мэджик Букрум» радиостанция переехала на сайт «Додо Пресс».

Здесь говорят о книгах, которые дороги ведущим, независимо от времени их публикации, рассказывают о текстах, которые вы не читали, или о текстах, которые вы прекрасно знаете, но всякий раз это признание в любви и новый взгляд на прочитанное — от профессиональных читателей.

Изначально дежурства букжокеев (или биджеев) распределялись так: Стас Жицкий (пнд), Маня Борзенко (вт), Евгений Коган (ср), Аня Синяткина (чт), Макс Немцов (пт), Шаши Мартынова (сб). Вскр — гостевой (сюрпризный) эфир. С 25 августа 2017 года «Голос Омара» обновляется в более произвольном режиме, чем прежде.

Все эфиры, списком.

«Голос Омара»: здесь хвалят книги.

Макс Немцов Постоянный букжокей пт, 22 декабря

...Как ниточка, тянется

"Великая Сибирская железная дорога. Что я увидел во время поездки", Фрэнсис Эдвард Кларк

Сказать правду, я ожидал немногого от этой книжки, но она оказалась на диво хороша. Известный американский евангелист, основатель Общества христианского стремления молодых людей (ну или типа того, биографию см. тут), решил с женой в 1900 году проехать из Бостона в Лондон не как все люди (через Атлантику или даже Америку, Тихий и Индийский океаны), а напрямик - по еще не вполне открытому и даже достроенному Транссибу. Логика была такова, что многие не переносят морских путешествий, да и вообще надоело - так, типа, все ездят, толпами, а тут можно объехать вокруг света исключительно силой пара. Представляете? Нас повезет современный Пар (даже там, где дороги еще нет - от Хабаровска до Сретенска - это будут речные пароходы)... Сказано - сделано. Дополнительной остроты придавало ограниченное время - в общем и целом на путешествие от Владивостока до Лондона Кларк положил себе 44 дня.

Получилось эдакая жюльверновщина, написанная изысканно-банальным слогом того времени и по необходимости поверхностная (мы же Филеас Фогг или кто) и забавная (например, американец сталкивается с совершенно невскрываемой системой кодировки - русским языком - и рассматривает его исключительно с точки зрения его декоративности), но вместе с тем документально точная (сколько что стоит, как что устроено) и полная живых картин, колоритных деталей и вполне проницательных замечаний и рассуждений о геополитике, общественном устройстве России и ее нравах. Ни грана христианского проповедничества, но много уважения и интереса к новой для автора культуре ("сибирской"; автор, заметим, судя даже по его библиографии, путешествовал изрядно), а бонусом - появление наших старых знакомых, консула США Гринера и - та-дамм - Сары Прей.

Рассказывать можно долго, но лучше читать самим - книжка издана по-русски, при желании добываема и в ней много картинок.

Евгений Коган Постоянный букжокей ср, 20 декабря

Да поможет нам рок!

Александр С. Волков, Сергей Гурьев, "Журнал КОНТРКУЛЬТУР'А. Опыт креативного саморазрушения"

Я еще не читал эту книгу. Зато несколько лет назад написал для нее текст. В результате, как я понимаю, текст в книгу не вошел. Но он все равно мне кажется важным - в нем я сформулировал нечто для себя важное.

____________________________
Я не застал рок-самиздат. Не застал, хотя по возрасту вполне мог бы успеть – просто, не знаю, не получилось. Большинство рок-прессы конца 1980-х я держал в руках уже потом – уже сейчас, когда юношеский восторг и, позже, неприятие «русского рока» сменились во мне живейшим и неутолимым интересом, причем интересом не к музыке как таковой (хотя, чего греха таить, многое из того, что звучало в 1980-е, я люблю до сих пор), а к времени, к отечественному рок-н-роллу как феномену. Мне не нравятся 1980-е – они не могут нравиться. Но мне нравится то, что тогда происходило.

Настоящий журнал «КонтрКультУра» я, кажется, держал в руках лишь один раз – это был последний, третий номер, эпохальный, возвестивший о смерти и самого журнала, и рок-самиздата в целом. Сейчас я разглядываю отсканированные страницы журнала и что-то вспоминаю. Но так, с трудом. Поэтому текст, который я в данный момент пытаюсь написать, – это не воспоминания очевидца, это взгляд со стороны. Не изложение пройденного, а сочинение на заданную тему. И попытка сформулировать какие-то важные для меня мысли.
«КонтрКультУра» появилась на самом сломе эпох: первый номер – январь 1990-го, третий и последний – декабрь 1991-го. Пока несколько сумасшедших фанатов сибирского панка делали один из главных журналов эпохи рок-самиздата, успела рухнуть огромная страна. А они, кажется, и не заметили – счастливые люди.

Индивидуальное для них было важнее общественного – отсюда и знаменитое интервью Егора Летов про то, что личность для системы опаснее массы, не помню дословно. Отсюда и появившийся в недрах редакции термин «экзистенциальный панк-рок» – ключевым здесь было слово «экзистенциальный». И страшная хронология журнальных номеров теперь тоже кажется логичной: за окном рушилась великая страна, но первый номер был отмечен самоубийством гитариста «Гражданской обороны» и лидера «Промышленной архитектуры» Дмитрия Селиванова («Ну ладно, у меня тут еще дело в конце коридора…»), второй – гибелью Виктора Цоя, третий – исчезновением Янки Дягилевой. Экзистенциальный панк-рок. Осененная крылом смерти, «КонтрКультУра», просуществовав без малого два года, своим закрытием поставила крест на рок-самиздате. То есть, конечно, другие издания еще существовали, и довольно долго, но само самиздатовское движение ничего более яркого уже не породило. Пришли иные времена.

Мне сейчас кажется, что самиздат в целом и рок-самиздат в частности возник не на пустом месте. Мне сейчас кажется, что малотиражные книжки начала ХХ века, все эти первые издания Осипа Мандельштама и Алексея Крученых, были именно предтечей, логичным началом самиздата середины и конца ХХ века. Выпущенные крошечными тиражами книги были доступны лишь избранным и, одновременно, меняли язык и мир вокруг. Потом, когда официальные тиражи стали зашкаливать, но новым авангардистам («авангардистам» – тем, кто отличался от общей массы) печататься было уже невозможно, на место этих книжек пришел самиздат – слепые копии лучших книг и музыка «на костях». И потом возник рок-самиздат – те же маленькие тиражи, та же «элитарность» (в смысле, что достать тот или иной выпуск газеты или журнала было непросто) и то же подрывное влияние на окружающую действительность. А вокруг снова рушилась большая страна.

При все богатстве выбора самиздатовской рок-прессы, появившейся с середины 1980-х, кажется, именно «КонтрКультУра» оказалось наиболее близка к изданиям начала века. Дело в том, что «КонтрКультУра» по сути не была рок-самиздатом. Нет, конечно, там шла речь о музыке, но все же журнал был не музыкальным, а… анархо-философским. Почти отказавшись от концертной хроники, авторы журнала резвились на многочисленных страницах, предоставляя журнальную площадь то американскому панк-леваку и экс-лидеру Dead Kennedys Джелло Биафре, то советскому (вернее, антисоветскому) художнику и одному из основателей арт-группы «Мухоморы» Свену Гундлаху, ерничанье по поводу конформизма Московской рок-лаборатории здесь соседствовало с откровенным издевательством над миром попсы, а серьезные рассуждения о панк-роке – с едва ли не порнографией. Это был литературный журнал, литературный – в самом широком смысле слова. «КонтрКультУра» была настоящим левацким изданием, провозгласившим свободу и независимость своими основными задачами. И, как анархистский Город солнца – махновское Гуляйполе, – журнал просуществовал недолго, но парни успели покуражиться на славу.

В какой-то момент в стране, где свободная пресса отсутствовала в принципе, для продвинутой части аудитории самиздат в целом и рок-самиздат в частности заменили геронтологические СМИ. «КонтрКультУра», выродившаяся из «Урлайта», появилась на закате эпохи самиздата – в самом начале 1990-х. Это было веселое время – вдруг разрешили все, и люди словно с цепи сорвались, творческие люди – особенно. И завертелось. А потом, когда свобода (почти настоящая, без кавычек) стала превращаться в бизнес-модель, многие начали ломаться. Редакция «КонтрКультУры», встав на коммерческие рельсы (в смысле, увеличив тираж издания до почти заоблачных высот и напечатав очередной журнал в настоящей типографии, то есть, по сути, перестав делать самиздат), быстренько выпустила последний, третий номер и свернула журнал. И осталась неопороченной.

Пришла пора «настоящих», зарегистрированных изданий – в ельцинской России, хотя бы в первые годы ее существования, еще можно было почти все. Но игры в поколение дворников и сторожей закончились – появилась возможность (а у некоторых – и желание) зарабатывать деньги. Стало не до самиздата.

Сейчас настало время бойцам вспоминать минувшие дни. Мне, сегодняшнему, хочется верить, что им было весело. Им было что-то надо – это, на самом деле, очень важное состояние. Последнее время почти не встречается.

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 19 декабря

"Я не боюсь. Совсем"

"Вернуться по следам", Глория Му

Разве можно прожить всю жизнь вот так, без собаки?

Я очень избалованная в смысле книг. И когда мне советуют нечитанное мной худло неизвестного автора, я отношусь к этому сильно настороженно. Незнакомые персонажи, неизвестный язык, невнятный ритм повествования...

Когда новообретенная подруга подсунула мне книгу Глории Му, я даже не стала ее читать. Пока не стало нужно книжку отдавать через два дня. Тогда я со вздохом воткнулась взглядом в первую страницу, и дальше не выпускала книгу из рук на всех трамвайных остановках, на эскалаторах, на переходах в метро, на светофорах и иногда на улице.

КТО ЖЕ ЗНАЛ!

Ненавижу описывать "о чем" книга, потому что по-настоящему офигенские книги, разумеется, обо всем. О жизни, о случайностях, о любви и еще раз любви, о воспитании, о выборе, о сложностях. Но ок. Эта книга о девочке Глории, о ее родителях-врачах и о том, чему ее родители учили, о детстве в деревне, о жизни среда и о воспитании собак и козы, о дружбе с мальчиком-цыганом, о лошадях, о нахождении своего призвания, об очень активной жизни, об уважении и несгибаемости, о многократных спасениях, о настоящих дружбах и поддержках, и о том, какая смесь выходит при сочетании воспитания интеллигентных родителей и кучи книг с "деревней", "улицей" и работягами.

В книге много мата, beware. Но он звучит как песня и совершенно необходим. Ни одного лишнего слова там нет.

Господи, как я мечтаю теперь о собаке.

И о доме с конюшней.

Макс Немцов Постоянный букжокей пт, 15 декабря

Что у них внутри?

"Осмотр склепов", Эрик Маккормак

Некоторые рассказы из этого сборника — первой его книги, которая долго меня бежала, — потом вошли в романы (и не только «Грустные рассказы в Патагонии», вшитые потом в «Мотель Парадиз», есть и еще мотивы). Маккормак — великий мрачный фантазер, продолжатель долгой традиции страшных рассказчиков от По, Бирса и Ирвинга до Борхеса и Кортасара. Дело даже не в сверхъестественном и/или готически-ужасном, оно-то как раз относительно незначимо, не в саспенсе, хотя его местами хватает, а в причудливых извивах и спиралях литературной фантазии. Для Маккормака нет запретных сюжетов — как в рассказах его нет нравоучений, нет выводов или ответов на вопросы, почему, зачем и как. Чистая гениальная фантазия, ничем не сдерживаемые ее налеты и порывы. Если бы Александр Грин был писателем получше, он бы мог стать Эриком Маккормаком.

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 12 декабря

Калейдоскоп былин

"Ложится мгла на старые ступени", Александр Чудаков

Если вам знаком уют и затаенный восторг вечерних разговоров на веранде на даче за длиннющим раздвинутым столом, накрытым скатертью, под лампой с желтым абажуром и бахромой, когда дед в кресле шелестит газетой, отчим перебирает струны гитары, но все не заняты своими делами, а друг с другом – разговаривают, рассказывают, уточняют даты и имена, вспоминают, смеются, вздыхают...

Если вы помните, какое счастье сидеть там, затаившись на деревянных досках пола или на жестком стуле, крохотными глотками пить чай, и слушать, слушать, слушать, запоминать, впитывать, узнавать, надеясь, что не вспомнят о времени и не погонят спать...

Да даже если и не было у вас такого в детстве, то вот – можно наверстать сейчас. Обрывками, калейдоскопом, вы узнаете историю России из историй жизней таких разных людей, так или иначе связанных жизнью в Чебачинске – месте ссылки, где оказывались одновременно и интеллигенты, и раскулаченные хозяйственники, и ярые оппозиционеры, и простой люд.


Читали вслух: Диккенса, Толстого, Чехова. (Когда у Антона подросла дочка, он пытался устроить такие же семейные чтения, и позже — когда появилась внучка. Но не получилось ни тогда, ни потом — что-то ушло безвозвратно, и нельзя было повторить даже такую простую вещь.)

Наказаний у деда было два: не буду гладить тебя по голове и - не поцелую на ночь. Второе было самое тяжелое.

Макс Немцов Постоянный букжокей пт, 8 декабря

Неприукрашенные отходы

"Плотницкая готика", Уильям Гэддис

Этот спуск в ад в вихре мусорных синтагм требует такого же неистового темпа чтения — «Плотницкую готику» лучше всего читать в реальном времени, не отрываясь на сон, еду и прочие занятия. Потому что иначе воздействие как-то стушевывается. Но вряд ли сейчас кто на такое способен.

По сравнению с «Джей-Ар», третий роман Гэддиса — вещь практически камерная, эдакий музыкальный нуар (упс, мне кажется, получился спойлер), прозрачная и гораздо более доступная для понимания. Однако пристальное внимание Гэддиса к мелкому мусору неинтересных американских жизней — то же самое, что у Дона Делилло в «Белом шуме», — конечно, создает определенный комический эффект, но в этом и перчатка, бросаемая читателю. Он вообще пишет не для слабонервных или брезгливых и полностью отчуждает свои тексты от нашего сострадания. Но, по сравнению с Делилло, все это звучит гораздо убедительнее, потому что у Гэддиса гораздо меньше литературных фильтров — он не «пишет» линейно, он конструирует из detritus unadorned.

Интересно еще и другое. Особенность текущего момента на этих территориях такова, что практически все читаемое из нормальной литературы, воспринимается как актуальный комментарий к этому самому моменту, вне зависимости от того, когда было написано. Так и тут. Наступление темных веков, клерикализация сознания, мракобесие под видом образования. Штаты это пережили полвека назад (переживают и сейчас, но не с такой остротой явно), а .рф из этого состояния не выберется, видимо, никогда. Влияние жупела, будь то марксизм или православие, на массовое сознание соотечественников по-прежнему огромно. Это для любой власти очень выгодно, конечно, — такая манипуляция сознанием в массовом масштабе. Об этом, в частности, нам рассказывает и «Плотницкая готика».

Африка ХХ века в романе — довольно точный образ того, что происходит сейчас между .рф и Украиной: полностью оболваненное население пытается выжить под натиском обезьян с ракетными комплексами с обеих сторон. Гэддис отчеканил по этому поводу прекрасную формулировку: «Глупость — сознательно культивированное невежество». Невежество лечится, глупость — нет. Ко всему относится, между прочим, хоть это знание и не утешает.

Евгений Коган Постоянный букжокей ср, 6 декабря

Сестренки, как пройти на Колокольную?

Владимир Яшке, «Стихи разных лет»

Владимира Яшке называют дедушкой «Митьков» – не потому, что он их предвосхитил, а потому, что, когда они познакомились, он был старше всех. Он и рисовать начал сильно раньше них – еще в конце 1960-х. Удивительный художник (и поэт), разный. И пейзажи, которые, если их повесить между картин Сезанна и, скажем, Сислея, будут очень неплохо смотреться. И серия про Зинаиду Морковкину (Яшке – художник, который создает вокруг себя миф, и щекастая, аппетитная и не слишком стеснительная в проявлении чувств Зина Морковкина – один из главных, если вообще не важнейших, элементов этого мифа, персональный рай). И моя любимая картина про прогулку втроем – он, она и ребенок, но ребенок не очень влезает в «кадр», и это как-то дико трогательно и узнаваемо. И почти бунюэлевская серия, вернее, несколько картин разных лет, одинаково озаглавленных «Сестренки, как пройти на Колокольную?» – парень, облик которого буквально дышит мифической Лиговкой (той Лиговкой, которая существует лишь в воспоминаниях о довоенной жизни), все никак не может найти Колокольную улицу и спрашивает у разбитных девчонок, идущих мимо, но они, судя по всему, оставляют его без внимания – почти трагический образ, если задуматься.

Родившийся во Владивостоке, проведший детство в Севастополе, отучившийся в Москве и приехавший жить в Ленинград, Яшке, несмотря на солнечный, радостный, яркий настрой своих произведений, все равно совершенно питерский художник. Не просто художник, но создатель (и своими картинами, и своими стихами) поздней невербализуемой городской мифологии, которая появилась в 1970-1980-е и которой пока ничего не нашлось взамен – и, может, оно и к лучшему.

никогда ты всерьез
не мечтала меня Зинаида –
все коришь да шельмуешь –
на кой тебе нужен такой
у меня, мол, –
ни рожи ни кожи ни вида –
пригляделась бы стерва –
а может я вовсе другой –
может буду богат
буду пить и коньяк я
и херес –
заведу себе блядь
арендую марсельский залив
отгуляю
вернусь
и в провинции русской похерюсь
и женюсь всем на зависть
на Клавке из «Вина в розлив».

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 5 декабря

От идеала до порока

"Женщины викторианской Англии", Катя Коути, Кэрри Гринберг

Брак по любви стал всеобщим идеалом на заре 19ого века, появилось множество книг про "этикет любви, ухаживаний и брака". Первым делом в браке по любви рекомендовалось оценить классовую принадлежность избранника и посоветоваться на его счет с родителями. Оставаться наедине влюбленным, конечно, не дозволялось, но они могли писать друг другу любовные письма. Пособия, как правильно писать любовные письма по шаблону, тоже продавались широко. После наступала помолвка, длящаяся как правило от шести месяцев до двух лет, за время которой мужчине следовало купить и обставить дом, а женщине убедиться, что он не обладает качествами "несовместимыми с браком".

За три недели до свадьбы все газеты объявляли о грядущем торжестве, чтобы к моменту "если есть кто-то, знающий обстоятельства, препятствующие этому браку, пусть скажет об этом сейчас или молчит навсегда", эти самые знающие могли успеть приехать на венчание. А если мужчина отменял помолвку, то платил невесте изрядный штраф.

После свадьбы (по дневникам мемуаристок) для девушек становился сюрпризом акт любви, их готовили к семейной жизни, не упоминая секс. В 1930 году (ааааа! примерно за пятьдесят лет до моего рождения) одна молодая мать с изумлением сообщала, что ребенок "появился оттуда же, куда муж его засунул". С детьми проводить время было не очень принято. Матери традиционно подбирали гувернанток и следили за их работой, отцы же вообще виделись с ребенком пару часов в день, когда ребенок с гувернанткой спускался в специальную комнату из детской.

"После долгожданной свадьбы девушку ожидала нежная забота мужа и финансовое благополучие. Или же унижения, побои и нищета".

Развестись мужчина имел право, если мог доказать неверность жены (в идеале требовалось два свидетеля), жена же могла подать на развод только, если могла доказать инцестуальную связь супруга или его многоженство. Никакие побои, разумеется, поводом для развода не были.

Подробнейшим образом книга рассматривает вопросы гигиены и красоты, образования разных сословий, получения профессий и способы досуга. Это не только о женщинах. Просто в отличие от остальных, в ней говорится и про женщин тоже.

Макс Немцов Постоянный букжокей пт, 1 декабря

Я к вам пишу, чего же боле...

"Письма Томасу Пинчону и другие рассказы", Крис Итон

Книжка рассказов канадского нео-фолк-рокера нулевых — как внятная музыка этого поколения художников. Вроде бы ничего нового, но все очень хорошо сделано: антураж на месте (включая экзотическую науку и обскурную историю), двойное дно есть, острота и некоторая душа присутствуют (в смысле «написано с душой»), расставлены правильные метки (Пинчон, например), есть ирония и самоирония. Нет только искры священного безумия, wild abandon, но и почти вся музыка сейчас такая — у нас постмодернизм на дворе или как? Также несколько смущает некоторая доля излишнего самолюбования, но, по правде говоря, это не очень раздражает — у нас еще и культурная экономика внимания, в конце концов. Самый большой минус — нет обалдения перед страницей, не хочется влезть между строк и понять, в чем же волшебство текста. Но волшебства сейчас, наверное, нигде не сыщешь…


Да, Томас Пинчон там — эдакий «макгаффин», в контексте смешной, но особой роли не играет. Больше всего Крис Итон все же — верный наследник Доналда Бартелми.

Евгений Коган Постоянный букжокей ср, 29 ноября

Конструктивистская утопия, Платонов и культ тела

Борис Гройс, «Александр Дейнека»

Крошечная и крайне увлекательная книжка философа и искусствоведа Бориса Гройса названа по имени главного героя – Александра Дейнеки, но посвящена она лишь небольшому аспекту творчества великого художника времен расцвета русского авангарда, а именно – телесности. «После двух десятилетий художественных экспериментов, кульминацией которых стал переход к геометрической абстракции в работах Казимира Малевича и Пита Мондриана, многие европейские и русские художники провозгласили «возвращение к порядку» - возрождение традиции фигуративной живописи…» - начинает Гройс, и дальше кропотливо анализирует творчество Дейнеки этого периода. Но, конечно, не только Дейнеки – например, Гройс много пишет и о Лени Рифеншталь. Что понятно – как и Дейнека в Советском Союзе, Рифеншталь в нацистской Германии тоже культ вокруг атлетического тела. Однако, сравнивая атлетов Дейнеки и Рифеншталь, Гройс находит важное их отличие друг от друга – там, где Рифеншталь (и вообще нацистская идеология) ищет истоки и непрерывную традицию, в данном случае берущую начало в Древней Греции, советский Дейнека верит в «радикальные исторические переломы, новые начала и технологические революции». На самом деле, это – очень важное отличие ранней советской и нацистской идеологий, какими бы похожими они не были чисто визуально. Лишенное аристократизма, социальной и культурной привилегированности, тело в творчестве Дейнеки идеально вписывается в проект светлого будущего – не как элемент конструктора для построения модели, но как часть реального эксперимента по построению этого самого будущего. Тела в работах Дейнеки, лишенные, в том числе, и сексуальности, «воплощают собой аллегорию телесного бессмертия», то есть, проще говоря, становятся машинами – и в этом творчество Дейнеки неожиданным образом продолжает дело, начато русскими авангардистами, к примеру, тем же Родченко. Дейнека, вслед за представителями русского авангарда, участвует в строительстве конструктивистской утопии. Вот она, непрерывность искусства – и здесь русский авангард неожиданно объединяется с социалистическим реализмом.

Крошечная книжка Гройса вообще наполнена парадоксальными наблюдениями. Например, вот: «…его искусство в некоторой степени служит аналогом текстам Андрея Платонова – автора, интересовавшегося имперсональной мистикой пролетарского тела…» Если задуматься, этот вывод напрашивается сам собой. Книжка «Александр Дейнека» – этот как раз для того, чтобы задуматься, а в какую сторону – автор подскажет.

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 28 ноября

"Закрыть глаза и думать об Англии"

"Недобрая старая Англия", Екатерина Коути

В любой отрезок времени на Британских островах уживались два разных мира, переплетаясь между собой и видоизменяя друг друга: слуги и их хозяева, проститутки и джентльмены-клиенты, карманники и их зажиточные жертвы, жители трущоб и филантропы, предлагающие им душеспасительные брошюрки.

Эта книга рассказывает про темную сторону викторианской Англии.

В первой части мы гуляем по трущобам, узнаем, откуда появились и как жилось в работных домах, когда и как была устроена система канализации, насколько плох был лондонский смог, и что ели простые англичане дома и какую еду могли купить на улице, и как мошенничали, продавая ее, разумеется.

По словам Ипполита Тейта в тумане не всегда можно было рассмотреть лицо собеседника, даже если вы держали его за руку.

Во второй части мы знакомимся с профессиями былых времен, познаем иерархию слуг в домах разной степени зажиточности и уровень их зарплаты, гуляем по улицам вместе с мусорщиками разных видов, выясняем секреты профессиональных нищих, смотрим представление уличных актеров, запоминаем, у кого можно было купить на улице порнуху, прикидываем, в какую профессию пристроить ребенка, и следим за формированием профсоюзов.

Не меньше трех разных видов мусорщиков ходили по улицам - одни просто вывозили со дворов золу и навоз, другие искали мусор в реке, третьи собирали прицельно помет животных и продавали его кожевенникам за хорошую плату, причем иногда они искали помет определенного цвета и консистенции.

В третьей части мы выбираемся из трущоб в респектабельные дома среднего класса и обращаем внимание на то, какой ад там творился в воспитании, сколько раз, как и чем полагалось пороть детей, какие права были у жен в браке (никаких), как можно было брак расторгнуть и кому это было на пользу (только мужчинам), и следим за несколькими судебными процессами.

Когда в 1911 году директор Итона упразднил наказание розгой и заменил его на удары тростью, бывшие ученики в ужасе уверяли, что теперь система образования полетит в тартарары.

В четвертой части мы знакомимся плотнее с преступным Лондоном и изучаем самые громкие убийства эпохи (Джек-Потрошитель, похитители тел, сожжения...), изучаем особенности профессии полицейского, и рассматриваем колодки, плети, намордники и позорные столбы, а также заходим в тюрьмы, и изучаем различные способы убиения.

Всходя на эшафот, приговоренные к казни говорили с палачом очень спокойно и приветливо, зачастую одаривая его небольшими денежными подношениями, чтобы палач не разнервничался, и смог отрубить им голову одним безболезненным ударом.

В пятой главе (наконец-то!) мы закрываем глаза и думаем об Англии, то есть, рассматриваем сексуальную жизнь Англии 19ого века. Изучаем труд проституток (которых было чуть ли не 7% населения), не можем не заметить детскую проституцию, заразные болезни, ЛГБТКИАП+, веселых трансвеститов и садомазо.

Проституток, оказывающих услуги порки, называли "гувернантками".

Макс Немцов Постоянный букжокей вс, 26 ноября

Бит не стихает

Наш литературный концерт о битниках, с ними и не только

Сегодня немного вернемся к корням — и вспомним т. н. «неизвестную таинственную группу 60-х годов». Историю ее рассказывает вот здесь Артем Липатов, а дорога нам она, в частности, своей песней «Барроуз в Мексике»:

Продолжает тему Эрик Андерсен — прекрасной композицией «Бит-авеню»:

Пока мы смотрели в другую сторону, «Экспериментальная фабрика Вишала» создала прекрасный трек «Единственная правда — музыка», на текст Джека Керуака:

Пока мы ждем продолжения ПСС Керуака, недурно вспомнить, что английская группа «Felt» в 1988 году выпустила пластинку, названную в честь его не самой очевидной повести. Вот она:

А вот название группы «Тонкая белая веревка» Гаю Кайзеру продиктовал Барроуз — у него в «Нагом обеде» так называется вообще-то сперма:

Ну и вот еще литературно-музыкальная композиция от «Les vagues rochers» — Барроуз читает из «Торчка»:

А это дань Жени Любич протобитнику Херманну Хессе и его Степному Волку:

В России вообще, как известно, были и остаются свои битники:

…поэтому вот вам еще один образчик — Раскольников, как известно, тоже слышал музыку революции:

О соответствиях американских битников каким бы то ни было другим вообще можно долго разговаривать и ни к какому единому мнению не прийти, но не провести совсем уж никаких параллелей между той компанией трагических разгильдяев и Силвией Плат, мне кажется, нельзя:

И еще один трогательный трибьют ей заодно:

Ну и раз мы окончательно сдвинулись к поэзии вообще — вот Роберт Данкен, поэт «сан-францисской школы», читает на концерте «The Band» в 1976 году:

А за ним — почти совсем уже пост-битник, Неприостановленный Фрэнк Рейнолдз (напоминаю, действие происходит на рок-концерте):

А продолжает эту поэтическую врезку великий Лоренс Ферлингетти:

Ну а вот этот человек, Кеннет Пэтчен, никогда, в общем, не считал себя битником, но именно он начал читать блюзовые стихи под музыку, сотрудничал с Чарлзом Мингусом и Джоном Кейджем, и без его безумного разнообразного творчества бы не было нескольких последующих поколений поэтов и прозаиков на всем земном шаре:

Вот он же с Джоном Кейджем:

А вот так, напомним, со Стивом Алленом читал Джек Керуак:

И по традиции мы заканчивает широколитературной песенкой — на сей раз о священной глоссолалии. Сегодня у нас все о ней, так уж вышло:

Шаши Мартынова Постоянный букжокей сб, 25 ноября

Аттракцион полной сингулярности

"Учение Дона Б.", Доналд Бартелми

Сразу скажу: эту книгу Макс уже перевел, права мы покупали вместе с "Мертвым отцом", и мы отыщем возможность ее издать в 2018 году. Поэтому дальнейшее, если вы не читаете по-английски, услышьте без печали, ибо очень вероятно, и вам оно достанется на понятном языке.

Этот сборник — одновременно очень много что. Во-первых, это прекрасный подарок всем бартелмиманам, поскольку тут у нас Бартелми в его родных водах: малая проза (ну и пьесы немножко). Во-вторых, это дополнительная доза радости для тех, кто Бартелми, положим, не читал, зато полюбил бездонную по придумчивости журналистику Флэнна О'Брайена, ничем не ограниченное дуракаваляние Спайка Миллигэна, укататься-смешные и временами по-хорошему злые тексты Димы Горчева, полностью свободный и, без преувеличения, гениальный абсурд Ромы Воронежского. В-третьих — оно следует из во-первых и из во-вторых, — чтение подобных текстов, по моему глубокому убеждению, есть не только читательское удовольствие, расширение кругозора, уроки построения парадоксальных фраз и словотворчества. Это опыт фантастической свободы и пластики ума, поскольку чтение можно уподобить занятию йогой с мастером: мастер (автор) принимает сложные и неожиданные церебральные позы, ученики (читатели), следуя за мастером, принимают мозгом те же позы. Если оставаться в пределах этой метафоры, разумно заметить, что, конечно, прочтения одной такой книги недостаточно, чтобы самому преподавать подобную йогу (т.е. самому писать такие тексты), но обратите внимание, когда почитаете будущее издание: некоторое время голова действительно работает в этом счастливом, сверхгибком, веселом режиме. За себя, во всяком случае, готова отвечать.

Сборник "Учение Дона Б." вышел посмертно, в него вошли тексты Бартелми разных лет, не опубликованные прежде в его сборниках "40 рассказов" и "60 рассказов", а также пьесы для радио (что особенно пикантно в силу музейности формата). Те, кто читал Бартелми прежде, уже знает, что, в отличие от, скажем, О'Брайена, Бартелми... э-эм... сингулярист: у него, к счастью или к сожалению, не бывает сериальных текстов, ему по его внутреннему устройству скучно писать сиквелы, и поэтому каждый его текст — единственный в своем роде, и читателю приходится всякий раз перестраивать оптику ради каждого-прекаждого текста Бартелми. Это одновременно и захватывает, и, признаюсь, огорчает: есть немало Бартелми-вещиц, к которым ужжасно хотелось бы почитать сиквелы, поглядеть на развитие идеи — и пережить знакомое всем утоление жажды "бесконечно вкусного апельсина" (тм). Но нет: всё удовольствие, какое можно, придется выжимать из каждого текста в отдельности. Думаю, поэтому Бартелми, по его собственному признанию, так не любил писать романы.

Вот вам пример текста-биджи, развитие которого я с наслаждением бы проследила:

Вапитуилы до чрезвычайности похожи на нас. У них имеется система родства, весьма сходная с нашей системой родства. Обращаются они друг к другу «мистер», «миссис» и «мисс». Они носят одежду, очень похожую на нашу. У них есть Пятая авеню, разделяющая их территорию на восток и запад. У них есть «Под завязку орехов» и «шевроле», каждого по одному. У них есть Музей современного искусства и телефон, и мартини, каждого по одному. Мартини и телефон хранятся в Музее современного искусства. Вообще-то у них есть все, что есть у нас, но только по одному экземпляру.
Мы обнаружили, что они очень быстро утрачивают интерес. Например, они полностью индустриализованы, но им, похоже, неинтересно пользоваться этим преимуществом. После того, как единственный сталелитейный завод произвел первую болванку, его закрыли. Они способны концептуализировать, но дальше этого дело не движется. К примеру, в неделе у них семь дней: понедельник, понедельник, понедельник, понедельник, понедельник, понедельник и понедельник. У них одна болезнь — мононуклеоз. Половая жизнь вапитуила состоит из единственного опыта, о котором он думает долго.

И напоследок — мелочи.

Милый штрих-спойлер №1. Обложку ру-издания мы намереваемся сделать, как у "Лучшего из Майлза", только вместо сердитой рыбки посадить на нее ошалелую птичку. Фоном взять "Нью-Йорк Таймз".

Милый штрих-спойлер №2. Отсылка к Кастанеде — неслучайна.

Милый штрих-спойлер №3. Предисловие к этому сборнику написал Т. Р. Пинчон.

Макс Немцов Постоянный букжокей пт, 24 ноября

Немного о кирпичах

"Страна возможностей необычайных", Александр Клягин

“Если бы кирпичи делать было выгодно, евреи из Египта не ушли бы”.

Вот еще один раритет от прекрасного н-ского издательства (и опять тираж всего 500 экз.). Записки туриста Приамурского края, по сути, с незначительными экскурсами в Приморье, но все равно крайне занимательно и рекомендуется. Бог весть почему обласкал Клягина Бунин (и немаловажный вопрос, на чем Клягин разбогател - не приамурское ли тут золото приберег он на покупку отеля "Наполеон"? и не финансировал ли классика русской литературы в его преклонные годы?), но книжка написана хорошо. Умилительны даже недовспомненные фамилии владивостокских предпринимателей ("Альбертс", "Сидельский"... кстати, тайна крепости и жизненной силы Скидельского разгадана - женьшень дядя трескал как подорванный до старости). В общем, прекрасная маргиналия для любого краеведа долин и взгорий. Ну и весьма забавны его этнографические, экономические и геополитические рассуждения. Сецессионизм свойственен Сибири и Дальнему Востоку испокон веку.

Уже прошло 1311 эфиров, но то ли еще будет