Издательство Додо Пресс: издаем что хотим

Голос Омара

«Голос Омара» — литературная радиостанция, работающая на буквенной частоте с 15 апреля 2014 года.

Исторически «Голос Омара» существовал на сайте «Додо Мэджик Букрум»; по многочисленным просьбам радиочитателей и с разрешения «Додо Мэджик Букрум» радиостанция переехала на сайт «Додо Пресс».

Здесь говорят о книгах, которые дороги ведущим, независимо от времени их публикации, рассказывают о текстах, которые вы не читали, или о текстах, которые вы прекрасно знаете, но всякий раз это признание в любви и новый взгляд на прочитанное — от профессиональных читателей.

Изначально дежурства букжокеев (или биджеев) распределялись так: Стас Жицкий (пнд), Маня Борзенко (вт), Евгений Коган (ср), Аня Синяткина (чт), Макс Немцов (пт), Шаши Мартынова (сб). Вскр — гостевой (сюрпризный) эфир. С 25 августа 2017 года «Голос Омара» обновляется в более произвольном режиме, чем прежде.

Все эфиры, списком.

«Голос Омара»: здесь хвалят книги.

Макс Немцов Постоянный букжокей чт, 6 июля

Распознай меня

"Распознавания", Уильям Гэддис

«Последний роман модернизма», как считается, великолепный и детальный — и очень, очень неспешный. С эпизодами захватывающей дух красоты и музыкальности — и диалогами, не дающими забыть, насколько сейчас обесценилось слово. Роман напоминает все сразу — и Хенри Джеймза, и Драйзера, и Конрада, и Олдингтона. Фактически, это энциклопедия романного жанра конца XIX — начала ХХ веков (с выходами в Джойса, куда ж без него). Эдакое жонглирование тяжелыми пластами романной породы. А на нашу, читательскую, долю остается узнавание и распознавание.


Чтобы избежать спойлеров (и мифологических трактовок), скажем только, что книга эта — в частности, о средневековом примерно художнике, невесть откуда заброшенном в брауновское движение середины ХХ века, с его глубиной (в микрон), искусственностью и претензией. О ХХ веке из романа можно много узнать, и ничто не будет утешительно. В этом бессмысленном хаосе черт натурально тонешь и задыхаешься, мозаика распадается на реплики, клочья, заплаты, и над все этой какофонией парит призрак «небритого мужчины, который может быть Хемингуэем». А что же с другой стороны, спрашивает себя едва не захлебнувшийся читатель. А с другой стороны — выморочные догмы религиозного (не только католического) мистицизма, та же фальшь и подделка (которая как жанр существует со времен Древнего Рима, и автор нам это доходчиво объясняет) — и никакого утешения или спасения. В итоге все мы окажемся в дурдоме, не важно, в какой стране. В матросском костюмчике для семилетнего мальчика, под руинами церкви - оттого, что не озаботились выучить ни одного чужого языка.

Я не уверен, честно говоря, в величии «Распознаваний» как «великого американского романа» — мне кажется, «Радуге» он все-таки проигрывает, — но читательский опыт это хоть куда.

Теперь частное. Вообще, конечно, это книга для переводчиков худла — с постановкой вечных вопросов: как забраться в голову переводимого автора и оттуда, изнутри, что-то воссоздать, пусть на другом языке, но не изменяя этому автору. Это не обязательно делать «так, словно автор бы писал это на русском», — это, мы понимаем, невозможно, потому что переводимый автор никогда не был (и ни за что бы не стал) русским. И вообще давно умер. Перевод же — все равно подделка, с какой стороны на него ни смотри. Придет время — подделают и этот роман.

Евгений Коган Постоянный букжокей ср, 5 июля

Я был собакой

Жан Жене, «Мастерская Альберто Джакометти»

Он. – Нужно рисовать в точности то, что видишь.

Я соглашаюсь. Затем, немного помолчав, добавляет:

Он. – И при этом надо нарисовать картину.

Жан Жене – проклятый драматург, воспевший убийц, воров и шлюх, написавший о себе «я решил отрицать мир, который отрицал меня», сидевший в тюрьме за кражу книг, автор «Богоматери цветов», экранизированного Фассбиндером «Кереля из Бреста», «Служанок» и еще нескольких десятков литературных произведений, не похожих ни на что другое, написанное в ХХ веке, удивительным образом проживший довольно долгую жизнь и умерший от рака горла в возрасте 76 лет и завещавший права на издание своих произведений своему бывшему любовнику, который не умел ни читать, ни писать.

Альберто Джакометти – скульптор, график, живописец, сын великого художника Джованни Джакометти, друживший с Бретоном, Пикассо, Миро, Сартром и Беккетом, поклонник кубизма и африканского искусства, близкий к сюрреализму эротоман и любитель проституток, экзистенциалист, придумавший собственный, ни на что не похожий стиль, автор самой дорогой скульптуры в мире и художник, чье лицо изображено на купюре в сто швейцарских франков.

У Джакометти взъерошенные волосы и немного испуганный, вернее, удивленный взгляд. «Как вы красивы», говорит он. Потом повторяет: «Как вы красивы». А затем добавляет: «Как и все, впрочем…»

В 1954 году их познакомил Сартр.

Однажды обедая с Сартром, я повторил фразу, которую сказал о скульптурах: “Выиграла бронза”.

“Наверное, это доставило ему удовольствие, – говорит Сартр. – Его мечта – полностью скрыться за своим произведением. Было бы еще лучше, если бронза проявилась сама собой”.

Жане приходил к Джакометти три года – приходил и смотрел, как тот вылепливает свои фигуры одиночества. Книга, которая получилась в результате, не дневник посещений, не запись разговоров, не наблюдения за наблюдающим. Это (как очень точно писал Александр Марков) – сборник загадок, задач, вопросов без ответов. Певец экзистенциального одиночества Жане, находясь в одном помещении с другим певцом экзистенциального одиночества, наблюдая за его работой, наблюдает и за его мыслями, сменой настроения и – за меняющейся реальностью. Настоящие художники умеют менять реальность, и неважно, работаю они с бронзой или со словами.

Так как я удивлен, что среди бронзовых скульптур Джакометти собака – единственное животное, то я спросил его об этом.

Он. – Это я. Однажды я видел себя на улице вот таким. Я был собакой.

Собака, избранная символом отверженности и одиночества, нарисована гармоничным росчерком. Дуга хребта созвучна изогнутой линии лапы – этот росчерк является высшим восхвалением одиночества.

Жане упивается наблюдением за мастером. «Красоту улице придает одиночество, тайное пространство, в котором находят пристанище люди и вещи…» пишет он.

Они очень разные, эти два человека, но оба они – про одно.

Он. – Когда я гуляю по улице и вижу одетую потаскушку, я виду потаскушку. Когда она в моей комнате совершенно раздета, я вижу богиню.

Я. – Для меня голая женщина – это голая женщина. Это меня не впечатляет. Я совсем не способен видеть в ней богиню. Но ваши скульптуры я вижу так, как вы видите ваших потаскушек.

Он. – Вы считаете, мне удается показать их такими, какими я их вижу?

Жане пишет, что Джакометти видит не глазами, а руками, пальцами – пальцы вылепливают фигуры мужчин и женщин, их лица, лицо самого Жане. Жане водит своими пальцами по этим фигурам, по следам пальцев Джакометти, пытаясь увидеть мир глазами художника. И остановить время.

(Сентябрь 57-го.) Три года назад я нашел под столом, когда наклонялся, чтобы поднять окурок, самую красивую скульптуру Джакометти. Спрятанная им, вся в пыли, она могла быть испорчена неловкой ногой посетителя.

Он. – Если она действительно сильна, то ее увидят, даже если я ее спрячу.

Их познакомил Сартр. Это многое объясняет.

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 4 июля

Намочи манту

"Обои-убийцы, ядовитая вода и стул-обольститель. Как выжить в собственной квартире", Дарья Саркисян

Не знаю, есть ли уже другие книги по телеграм-каналам, или это – первая.

Но это абсолютный маст-хэв и маст-рид и маст-выучить-наизусть-и-жить-так-дальше.

Потому что от родителей, от друзей и от рекламы на нас сыпется такое количество непроверенной и ложной информации, которую мы почему-то воспринимаем на веру, что совершенно непонятно, как и зачем мы вообще выжили как вид.

В книге медицинской журналистки Дарьи Саркисян подробно, с многостраничными ссылками на исследования на почти каждое предложение (ссылки собраны на нескольких страницах после каждой главы), опровергаются мифы, исходя из которых мы живем каждый день, ограничиваем себя (а не надо!) или наоборот не обращаем внимания на какие-то мелочи, которые могут спасти нам жизнь.

Вы узнаете как мыть руки, умываться, чистить зубы, принимать душ и ходить в туалет.

Вы узнаете как спать и как заниматься сексом.

Вы узнаете что пить, что есть и как обращаться с продуктами.

Вы узнаете как убирать в доме и стирать, как работать за компьютером, чем лечиться, каким воздухом дышать и как жить с домашними животными.

Вы получите доказательства того, что А ВОТ И МОЖНО ставить в холодильник горячее, А ВОТ И НЕ ПОРТИТ компьютер зрение, А ВОТ И НЕЛЬЗЯ мыть мясо перед приготовлением, А ВОТ И НЕ СОНИ те, кто много спят, А ВОТ И НЕТ ТОЛКУ от фикусов на подоконнике с точки зрения очищения воздуха, и А ВОТ И МЕШАЕТ здоровому сну мужчина в вашей постели, даже если вы женщина, дада, хотя казалось бы!

Стас Жицкий Постоянный букжокей пн, 3 июля

Туман Попова

"Иногда промелькнет", Валерий Попов

У Валерия Попова тут всё именно что промелькивает – оно почти никогда не конкретно, но, благодаря его способности ловить и тонко, нежно, романтично оценивать промелькивающее, его былые ощущения становятся ощутимыми и сочувствуемыми: книжка-то – про его далекое прошлое, про детство, в котором некоторые ерунды вдруг оказывались основополагающими, а то, что потом взрослые оценивали как важное – наоборот, ничего ровным счетом не значило.

То есть, это не мемуары в общепринятом значении – это, скорее, воспоминания про ощущения от, казалось бы, малозначительных пустяков, которые запомнились, на что-то повлияли и косвенно заставили маленького мальчика стать писателем Валерием Поповым: на удивление честным (даже вопреки красивости изложения), памятливым и, пожалуй, нежным – не к себе, а к происходившему и к существовавшим тогда людям.

И очень, очень петербуржская эта книжка – они там умеют, эти обитатели, в своем туманном городе Петра навести соответствующее настроение: одновременно тоскливое и возвышенное, параллельно депрессивное и воодушевляющее. Нам, расхристанным москвичам, этого не достичь, но мы и не станем, пожалуй, соревноваться с питерцами на поле уныния: мы в большей степени романтические распиздяи, но в меньшей, несравнимо меньшей – романтические меланхолики. Наши детства несравнимы – и потому одинаково ценны. Наши настроения несопоставимы – и потому... почитайте Валерия Попова. Мы ж все были когда-то детьми – в разное время, в разной стране, в разном обществе, в разных городах, и потому... см. выше.

Голос Омара Постоянный букжокей вс, 2 июля

Дамы поздравляют дам

День рождения Жорж Санд (1 июля 1804 года)

Вчера был день рождения Жорж Санд, у редакции нет уверенности, что это стихотворение современница Санд, английская поэтесса Элизабет Браунинг, написала к дате, но, вероятно поздравила бы ее примерно вот так:

Жорж Санд: Желание
Элизабет Бэрретт Браунинг, 1806-1876

О женщина ума, о сердца муж
По имени Жорж Санд! чей дух меж львами
Бурливых чувств стенает голосами,
Рычит на рык, как зов небесных душ:
Мой гром чудесный, тишину разрушь
Над цирком рукоплещущим, волнами,
Величие явив над головами,
Раскинув два крыла, ты белизной завьюжь
Из сильных плеч, -- и все потрясены
Священным светом! что и женам ты,
Да и мужам при ангеле по обе стороны,
Кто непорочный гений чистоты,
Чтоб стали обняты, тобой одарены
Дитя и дева, в вечности мечты.


Пер. Ш. Мартыновой

Шаши Мартынова Постоянный букжокей сб, 1 июля

Вне

"Почему вы не заведете детей? Полнота жизни без родительства" Лесли Лафайетт / Why Don't You Have Kids? Living a Full Life Without Parenthood, Leslie Lafayette

Понятно, что эту книгу можно прикладывать к разным местам в голове, и, уверена, много кому она более чем способна принести лобовую пользу: помочь разобраться, насколько родительство — ваш способ жизненного творчества, если это все еще неочевидно, хотя сам факт сомнений может быть более-менее показательным; помочь подобрать спокойную аргументацию для разговоров с ближними и (неделикатными/невоспитанными) дальними; снять тревожность, если решение о жизни без детей принято, но есть остаточные сомнения, как организовывать свою жизнь в более зрелом возрасте — и вообще как, что и когда предпринимать при таком выборе, чтобы обеспечить себе и своему напарнику по жизни, если он есть, полную устроенную жизнь в старости. Все это в книге, разумеется, есть, подробно, системно, живо и старательно гуманистично. Сама я эту часть вопросов решала для себя постепенно, лет двадцать, поэтому книжка Лафайетт в этом отношении оказалась повторением и закреплением пройденного, подтверждением моих собственных наблюдений.

Мне же лично эта книга оказалась ценной как взвешенный, доброжелательный и очень разумный обзор такого образа жизни как целого, выраженно самостоятельного способа бытия и самореализации. Ценна она и методически: мне нередко приходится беседовать на эту тему с людьми помладше, и лучше, конечно, не только объяснять, почему человек имеет полное право оставаться без детей, но и что это может означать на дальнем пробеге, чего не стоит бояться, к чему имеет смысл готовиться — и как.

Да, конечно, следует отдельно отметить, что Лафайетт — из категории здоровых на голову, жизнерадостных, добродушных внедетных (я бы так переводила "чайлдфри": разнице между "чайлдфри" и "чайлдлесс" Лафайетт посвящает несколько подробных разворотов и объясняет, почему первое точнее, здоровее и крепче второго, если решение быть без детей принято, и оно при этом заряжено положительно, а не сокрушительно). Она сама любит детей, работала школьным педагогом, много общается с детьми своих друзей и родственников, ей это видится важным — подчеркивать, что внедетных не надо считать саблезубыми детоненавистниками. Мне это тоже всегда было дико, впрочем: "Почему у вас нет пианино в доме? Не хотите пианино? Вы что, ненавидите Рахманинова, Листа, Шопена?!" — "Нет, просто не хотим пианино в квартире, нет потребности, а Шопена мы слушаем в консерватории в приличном исполнении", хотя тут меня, конечно, упрекнут в фантастической неточности метафоры.

Вторая интересная штука у Лафайетт: проговаривание одного из ключевых (для Штатов) упрека вне/бездетным — они-де живут для себя и не вносят свой вклад в общество. Общественное сознание у нас, понятно, существенно расслабленнее, чем в странах со, скажем так, старыми демократиями, да и специфическое оно после СССР, но некоторое отношение этот вопрос имеет и к русскоязычному пространству. Для меня лично, по крайней мере, он вполне актуален: какую пользу я приношу людям ("общество" для меня абстракция)? Но этот вопрос стоял бы для меня, даже будь у меня дети, поскольку я не считаю, что рождение ребенка — это принесение общественной пользы, а также что ребенок должен (и будет) отдуваться потом за меня, если я бесполезный расход воздуха и ресурсов планеты. Поэтому само то, что Лафайетт эту тему обсуждает, видится мне важной частью этого самого внедетного образа жизни — и любого образа жизни вообще.

Понятно, что это старая книга (1995 г.), понятно, что с тех пор понавыходила куча похожих работ, более современных, уже в эпоху пользовательского интернета, мобильных систем и пр., и их читать тоже полезно и нужно. Более того, общественные погоды тоже поменялись за эти 20 с лишним лет. Однако у припадания к истокам (это одна из первых подробных и полных книг по теме) есть свои плюсы, не только исторические и общекультурные. На мой взгляд, тем, кто решает для себя вопрос, иметь детей в этой жизни или не надо, такие вот "буквари" ценны своей простотой и гуманизмом доцифровой эпохи.

Аня Синяткина Постоянный букжокей пт, 30 июня

Тринадцать тысяч лет борьбы с окружающим миром

"Ружья, микробы и сталь", Джаред Даймонд

Почему именно европейцы вторглись на территорию коренных американцев и оккупировали ее, а не наоборот? Как получилось, что новогвинейцы оказались обладателями самых примитивных технологий? "Почему капитализм не появился в доколумбовой Америке, исследовательская наука — в Китае, а болезнетворные микробы — в аборигенной Австралии?" Словом, почему на разных континентах и в разных обществах история развивалась так по-разному? На этот вопрос Пулитцеровский лауреат Джаред Даймонд пытается ответить, обозрев историю человечества за тринадцать тысяч лет, — отойдя от факторов локальной культуры и расширив фокус, не пытаясь выдать за "всемирную историю" историю письменных обществ Евразии и Северной Африки. И даже он сознательно и последовательно уделяет им существенно меньше внимания, чем субсахарской Африке, Северной и Южной Америке, архипелагам Юго-Восточной Азии, Автстралии, Новой Гвиниее, островам Тихого океана. Главный тезис автора, скажем так, интуитивно-понятный — эволюция различных сообществ складывалась по-разному из-за разных условий обитания (а не из-за разницы в человеческой биологии). Но изложение захватывающих подробностей схватки людей с обстоятельствами — драматично, как "Игра престолов".

Макс Немцов Постоянный букжокей чт, 29 июня

Держите меня семеро

"Одержимцы. Приключения с русскими книгами и теми, кто их читает", Элиф Батуман

Довольно потешные на первый взгляд записки читателя (и не обязательно писателя при этом). Но это — книжка про книжки, всё, как мы любим, — независимо от того, захочется нам при этом читать великорусскую литературу или нет. Как при любом правильном чтении, повествование постоянно заходит в какие-то тупики, ветвится, мы останавливаемся подобрать всякую фигню по углам, не соображая толком, понадобится это нам или нет. Ракетка Льва Толстого? Ледяной дом? Гусь Бабеля?


Книжка сбивчивая и дендритная — у нее есть начало, но нет и не может быть конца, коль скоро мы не перестанем жить с книжками (а на месте русской литературы, понятно, может, оказаться любая — Штатов, Турции, Зимбабве, Узбекистана, чего угодно). Особой одержимости в ней тоже нет. Это просто наша читательская жизнь перетекает из литературы и обратно.

Парад уродов в ней — как в жизни. Бесы — такие же. Открытия, разочарования, просветления и мгновения непроходимой тупости — тоже, как в ней. И не такая уж она смешная, если приглядеться повнимательней.

Евгений Коган Постоянный букжокей ср, 28 июня

В огне брода нет

Давид Маркиш, «Полюшко-поле»

Три брата, сыновья еврейских родителей, в самом начале Гражданской войны уходят из дома – и расходятся в разные стороны. Один отправляется к белым, другой – к красным, третий – к Махно. Все трое мечтают о светлом будущем, у всех троих болит сердце за раздираемую в кровь страну, за рушащийся дом, за гибнущий, утопающий в пожирающем все огне мир. Братья расходятся в разные стороны, чтобы больше никогда не встречаться, но – в огне брода нет, так что их пути-дорожки, естественно, пересекаются. И уже с первых строк этой истории становится ясно, что ничем хорошим она закончиться не может.

Давид Маркиш, который придумал эту историю со сказочным зачином и совсем не сказочным продолжением, пользуется своим излюбленным приемом – он берет настоящую историю и настоящих исторических персонажей и подсаживает к ним своих выдуманных героев. Но – выдуманных ли?

В центре этого рассказа находится Гуляйполе – вольная земля под черным знаменем Нестора Махно. Мы очень мало знаем о том, что на самом деле там происходило – кроме воспоминаний Махно и его приближенных (которым, как и любым воспоминаниям, не стоит доверять безоговорочно), история не сохранила для нас почти никаких свидетельств (в частности, именно об этом написано в едва ли не лучшем исследовании махновщины – «Тачанках с юга» Василия Голованова). Маркиш очень тактично работает с имеющимся историческим материалом, создавая не действующую модель, но реконструкцию – очень правдоподобный вымысел. И не скрывает, что это вымысел. В конце концов, «Полюшко-поле» – почти авантюрный роман.

Симпатии рассказчика устремлены именно в Гуляйполе. Однако автор – настоящий еврейский отец – не может отречься ни от одного из своих сыновей, пытаясь найти правду в их действиях, окрашенных кровью и верой в светлое будущее. «Полюшко-поле» – грустное и предельно честное повествование о Гражданской войне, сказка с несчастливым концом – немного наивная, как любая сказка, очень искренняя и совершающая попытку понять – возможно, это и есть самое важное.

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 27 июня

Пиф-паф-ой-ёй-ёй

"Охота на свиней", Пер Кристиан Ерсильд

Одного шведского бюрократа назначили на должность главы комитета по истреблению свиней в Швеции. Начать он решил с острова Готланд (для Шведов это как для нас Байкал – чистое и заповедное, практически святая святых), и пытается там договориться с властями, организовать скотобойни, поставку свиней и прочие занудные процессы.

Книга написана в формате дневника.

Ерсильд вообще сатирик, поэтому не особо переживайте об истреблении свиней, просто следите за тем, как он то думает, как бы убить их побольше и наиболее простым способом, то переживает, что сходни, ведущие в бойню, не подходят для хрюшек – бедняжки могут запнуться и сломать ногу. Негодует, что сын кинул кошку в навозную кучу, ведь надо быть добрее с животными!

Так же, как о политике и бюрократических проволочках, он рассуждает и о своей семье, жене и трех детях.

Он пытается контролировать свою жизнь и работу, но в одном месте его ждут многочисленные препоны, задержки сроков, многостраничные отчеты, исчезновения коллег и остальные "нормальные", привычные процессы, а в семье его так же ждет невозможность контролировать своих детей, необходимость прислушиваться, договариваться, учитывать чужое мнение и чужое право решать.

Очень легко и непринужденно описано.

Очень печально и жизненно.

То есть, смешно.

Стас Жицкий Постоянный букжокей пн, 26 июня

Не хочу на маяк

"Холодная кожа", Альберт Санчес Пиньоль

Это не то чтобы прямо вот ужастик. Потому что ожидание ужаса (которое традиционно является самым ужасным для читателя) длится страниц от силы двадцать, а потом уже сразу сам ужас начинается, причем настолько концентрированный, что к нему быстренько привыкаешь и далее на него не отвлекаешься, а просто следишь себе за развитием кроваво-конфликтных взаимоотношений двух миров: человеческого и не очень. Уже после того, как я добрался до конца, выяснилось, что автор помимо того, что пишет книжки – еще и антрополог, так что стало ясно, откуда растут ноги, точнее, ласты его нечеловеческих героев-ихтиандров: в строго научном мире нет места для расбушевавшейся фантазии, и, соответственно, никаким ихтиандрам места нету, а, если ты не сухой кабинетный очкарик, то страсть как хочется это место отыскать, пусть и не в натуре, а хотя бы в своей голове. Главный персонаж сбегает от проблем на сильно удаленную метеостанцию, но тут-то как раз самые проблемы для него и начинаются… Всегда мне хотелось пожить на каком-нибудь сильно изолированном маяке или в научно-антарктическом поселке, занимаясь регулярным и несложным ремеслом зажигателя путеводных звезд или контролера погод, а в промежутках духовно-философически совершенсвоваться и творить какую-нибудь нетленку, а вот после этой книжки немножко расхотелось: а ну как там кто-нибудь чужеродный на меня повылазит?.. Потом я про книжку забыл, и уединения захотелось снова. А тут вот вспомнил – и опять расхотелось.

Макс Немцов Постоянный букжокей вс, 25 июня

Общество укрепления дружбы ирландских и французских литераторов

Наш книжно-литературный концерт о двух берегах Кельтского моря

Сегодня мы решили немного прищуриться, читая книжки, а заодно прижмурить уши (или что еще там с ними делают, когда прислушиваются). Поэтому вот: на нашем пюпитре и в нашем юпитере — Ирландия и Франция. А кто, как никто, символизирует литературу обеих этих стран? Правильно, Сэмюэл Бекетт:

А это почти вся гениальная пластинка, записанная в 1966 году, — «Макгаурэн произносит Бекетта»:

Ирландского актера Джека Макгаурэна сам Бекетт считал одним из лучших актеров для своего театра; ну а помимо него, в записи участвовало трио Бекеттов, где сам Сэмюэл исполнял партию на гонге (это его единственное записанное музыкальное выступление, хотя в жизни он был неплохим, говорят, пианистом). Если повезет, вы его здесь услышите:

Ну а это — один из лучших (и самых смешных на свете) фрагментов из «Моллоя» — о сосании камушков, конечно:

Читающего и поющего Джеймза Джойса мы вам уже показывали (и, кажется, не раз), но вот кое-что новенькое: бюст Джойса читает кусок «Финнеганов»:

Вообще, история про Финнегана — это и есть воплощение ирландской литературы, музыки и самого духа Ерландии:

Вот, на всякий случай, правильная версия:

А есть и такая интерпретация:

Известные электронные прог-рокеры «Мандариновый сон» даже записали некогда сюиту по мотивам романа Джойса:

Начитанные были ребята. А вот, для коллекции, и веселая группа с названием «Финнеганов помин»:

Но ошибкой было бы думать, что в России Джойс остался не воспет. В 2004 году Анри Волохонский, Владимир Волков и Леонид Федоров записали целый альбом — он так и называется, «Джойс»:

Как ирландскую литературу во многом определяют известные поминки, французская по-прежнему находится под впечатлением от дружбы Поля Верлена и Артюра Рембо:

На «Экспериментальной фабрике Вишала» сделали так, что под Рембо, кстати, можно танцевать (наверное):

Но это далеко не единственное произведение, вдохновленное великим торговцем оружия (не только в смысле известного высказывания о том, что «книга на полке — ружье без патронов»). Рембо, к примеру, пел Роберт Уайэтт:

А Джон Зорн посвятил ему целую пластинку:

В 2014 году поющий поэт Эрик Андерсен записал еще один трибьют великой французской литературе — альбом под названием «Тень и свет Альбера Камю»:

Вот одна из композиций с него:

Еще одна фигура, по-прежнему вызывающая всеобщую оторопь, — профессиональный уголовник и гениальный поэт и драматург Жан Жене. Воспет ли он? Воспет — Джастином Вивианом Бондом, как минимум:

Вообще Левый берег Сены — место удивительное, недаром о нем — эта песня Аляна Сушона (с почетными упоминаниями некоторых литературных героев):

И под занавес, по традиции, — песня Жюльена Клера (по совместительству — мужа французской писательницы Элен Гремийон) на стихотворение классической французской романистки и поэтессы Марселин Деборд-Вальмон, вот это:

Она, между прочим, тоже о письме и литературе:

В общем, не стоит отчаиваться, написанного хорошо еще много. Главное — не бросайте чтения. С вами был Голос Омара.

Шаши Мартынова Постоянный букжокей сб, 24 июня

Что есть сказать дождю?

"Городок и город", Джек Керуак

Ожидаем по-русски в издательстве "Азбука" когда-нибудь в этом году, вероятно.


"Городок и город" — хронологически второй роман Керуака, написан в 24-27 лет (первый, "Море мой брат", в 20), "Суета Дулуоза" — последний, в 46. В промежутке — громадная жизнь, и человеческая, и писательская, и, возможно, это здорово, что читаю я Керуака строго в беспорядке, и вот сейчас пришло время "Городка".

Это огромный роман, в смысле и объема, и размаха времени действия, и обилия судеб. Это Керуак до-боповой-просодии, Керуак, тягающийся с Вулфом, традиционный по формальному обустройству текста, но уже совершенно родной в своем чуть ли не античном контрасте и фонтане чувств, когда ни одно существительное не обходится без эпитета (и не одного), когда поэзия пролезает в текст через абзац, когда люди ведут себя иррационально, и автор совершенно не собирается за них извиняться (и правильно делает). В этом романе — весь я, говорил Керуак, и его там, как Вишну, много-много инкарнаций, он раздал себя десятку персонажей, и потому "Городок и город" — 3D-голограмма Джека-человека.

Моя осторожная, но преданная любовь к Керуаку с этой книгой лишь упрочилась, и меня нисколько не заботит, что это "не тот Керуак, который Керуак-прям". По этой книге даже те, кто почему-то не считает его могучим писателем, просто обязаны уже наконец увидеть, что до фига он писатель — не то чтобы Керуака заботило, держат его за писателя люди нынешних поколений или нет. Это скорее для нас, читателей, измученных нарзаном высказыванием, зарефлексированным сто пятьдесят раз, важно. В "Городке и городе" Керуаковская святая непосредственность, отсутствие всякой рисовки ("смотри, смотри, читатель, как я сейчас отставлю ножку!", "смотри, как я могу тройной тулуп, а!", "смотри, вот эта фигня — метафора вон той фигни, которая в свою очередь аллюзия на во-он ту фигню и еще две косвенных; круто я, а?"), великолепно бесстыжая, никак не дозируемая вот эта фонтанность покупают меня с потрохами. На всякий случай: я, как мы понимаем, ничего не имею против глубоко прошитой символами и отсылками прозы, сколь угодно эшеровско-кляйновской по картинке, но на территории романа-стори мне дороги лихорадочные цельные высказывания, где автор полностью растворен в тексте и не имеет с ним почти никаких субъект-объектных отношений, это мальчишеский прыжок ласточкой со скалы, когда ни отец, ни девчонки не смотрят, строго для собственного удовольствия и из личного ухарства.

"Городок и город" — семейная сага о родном городке Керуака Лоуэлле (в романе Гэллоуэе) и многодетной семье Мартинов. В непосредственном времени романа проходит лет десять, но вместе с реминисценциями старших Мартинов — около полувека. В семье Мартинов куча детей, они все растут на вилле "Курица" в прекрасном старом доме, о каком мечтает любой из нас — ну или имеет этот опыт хотя бы в миниатюре, когда в семье или у друзей есть старая дача в красивом месте, с лесами, полями, речкой, помойкой, прудом и прочими том-сойеровскими радостями голозадого и босоногого детства. Дети все разные, но семья дружная, неимоверно любящая, дом полная чаша, словом. Но ничто не вечно, жизнь происходит и происходит, дети один за другим вылетают из гнезда, а поверх этого на планете начинается Вторая мировая. И мы, читатели, смотрим в окошко этой камеры Вильсона за крошечными человеческими частичками в море бытия и за конденсационным следом, какой оставляют их траектории, искривленные и покороженные войной сильнее, чем, в теории, полем обычной мирной жизни. Но где жизнь, а где теория?

Жизнь отдельно взятой семьи на фоне эпохи в ХХ веке — заслуженный жанр литературного высказывания, Керуаковская версия прекрасна и размахом, и человечностью, а особенна тем, что Штаты, как мы понимаем, на своей территории армагеддона не имели, и поэтому электромагнитное поле войны на тех территориях действовало иначе, чем в континентальной Европе, скажем. И потому отдельно интересно — даже с исторической точки зрения, — как война перебуровила, прямо и/или косвенно, жизни рядовых политически не вовлеченных провинциалов. Нет, это не единственный и не первый роман на эту тему, но в сочетании с керуаковским пылом, чувством звука и поэтикой — уникальный.

Вопросы отцов и детей, понятно, там тоже тема, пусть и не главнейшая. Однако для меня лично самой дорогой и восихительной — и трогающей до слез с этой стороны в "Городке и городе" стала убедительно предложенная несокрушимая, целительная, совершенно магическая клановая преданность и безоглядная любовь внутри семьи. Она не отменяет ни ссор, ни временных охлаждений, ни недопониманий, но вот эта убедительно выписанная в тысяче мелочей надежность кровного родства, которой я, в силу малости моей семьи, пережить не удостоена, — невероятный частный случай волшебства нашей жизни. Когда полагаться можно всегда, в любых обстоятельствах, безусловно. Да, так бывает о-очень не в любой семье, но бывает же! И вот эта тема громадного бездонного сердца, очень безвыкрутасно предложенная, — еще одна целительная точка входа в этот текст.

Ну и напоследок — атмосфера. Очень хочется в Гэллоуэй, я вот что хочу сказать. А в Нью-Йорк не хочется. В Гэллоуэе — идеальный мир детства, с миллионом восхитительных подробностей. Все дети Мартины рвутся убраться из провинциальной "дыры" в большой мир, но не будь в их жизни этой "дыры", возникла бы нешуточная непоправимая дыра шириною в жизнь. Гэллоуэй, занюханный, маленький городок, где ничего не происходит, дарует им силу улететь из него, а такую силу — силу покинуть исток и жить дальше мощно, хорошо — дарует только настоящая любовь, потому что лишь она способна отпустить навсегда, но продолжать излучаться вслед.

Аня Синяткина Постоянный букжокей пт, 23 июня

Литературный фильтр Бехдель

"Притворись мертвым", Анжела Марсонс

Пролистывала я тут по рабочей необходимости детективы британки Анжелы Марсонс — я не большой читатель детективов сейчас, нормальные добротные психологические триллеры такие, но, как говорится, with a twist. Они насквозь феминистические. На этом нет акцента, это заметно только потому, что они устроены как зеркальное отражение «мужской» жанровой литературы. Главная героиня Ким Стоун занимает условную нишу «положительного главного героя с неприятным характером» — угрюмая, бесцеремонная, замкнутая, одинокая, саркастичная. И с тяжелым детством, полным тайн. Но блестящий сыщик, за что ее и терпят. Но это только верхушка айсберга. Женщины-полицейские, женщины-маньяки, второстепенные и первостепенные персонажи, женщины с моральными травмами и физиологическими особенностями. Куча женщин-профессионалов: притом показано, как окружающие мужчины могут пренебрежительно относиться к их навыкам, или, наоборот, могут нуждаться в том, чтобы им показали, как правильно что-то делать. Женщины ведут сюжет и совершают важные выборы и поступки. Женщины решают конфликты между собой. Мужчины там тоже, конечно, есть, но они все на втором плане. Например, у героини нарисовывается фоном намек на романтический интерес, но мысли о нем ни в коей мере не могут отвлечь ее от чего-то по-настоящему важного — работы, жизней, которые надо спасти и т.д.

С одной стороны, не очень здорово, что это бросается в глаза, — так много оно говорит о контесте, от которого отталкивается Марсонс. С другой стороны, отрадно, когда есть такой масс-маркет. Отрабатывать еще и отрабатывать, не один десяток лет.

Уже прошло 1291 эфир, но то ли еще будет